Дом Софи был переполнен шумом, телами и музыкой, которые не имели ко мне никакого отношения. Ощущение чуждости вгрызалось под кожу — я оказалась в декорациях нормальной жизни, к которой навсегда потеряла доступ. Голубой свет бассейна бил по глазам своей нарочитой, издевательской беззаботностью. Райан? Он больше не волновал. Его фигура стерлась, оставив после себя лишь выжженное поле.

Сегодня я узнала, что стою на грани отчисления. Профессор Джонатан — этот старый стервятник — решил, что лекции важнее, чем моя мать, умирающая в реанимации. Для него я была просто мусором, чей предел — касса в супермаркете. Злость на эту несправедливость жгла внутренности, как кислота.

Я пришла ради Софи. Пыталась натянуть на лицо маску радости, но подделывать эмоции я никогда не умела. Каждый шаг давался с трудом, будто я пробиралась сквозь густую смолу.

Даниэля я заметила не сразу. Мой взгляд зацепился за него случайно, просто потому, что проигнорировать такую концентрацию силы было невозможно. Он стоял у кромки воды — мокрый, без футболки. Тяжелые мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, тело выглядело жестким, собранным, лишенным всякой показной глянцевости. В нем не было желания нравиться — он просто доминировал над пространством.

Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри неприятно дернулось. Словно я позволила себе лишнее.

— Ты можешь смотреть куда угодно, — раздался его голос совсем рядом. Слишком близко. — Но не так откровенно.

Я обернулась медленно, чувствуя, как по венам разливается вязкая, тяжелая ярость. Даниэль стоял вплотную. От него везло холодной водой и чем-то чисто мужским, подавляющим. В его позе не было интереса — только сухая констатация факта.

— Мне показалось, или ты решил контролировать мой взгляд? — мой голос прозвучал ровно, но в нем уже вибрировала угроза.

— Мне плевать, куда ты смотришь, — отрезал он. — Но мне не плевать, когда ты делаешь это так, что выглядишь жалко.

Удар. Безэмоциональный, как скальпель хирурга.

— Ты всегда так любезен с гостями? — я сжала пальцы, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения.

— Ты здесь не гость, — его глаза потемнели, становясь похожими на два куска обсидиана. — Ты потенциальная проблема. И я не позволю тебе испортить Софи праздник.

Злость захлестнула меня горячей волной. Он до сих пор не простил мне те слезы сестры. Он собирался попрекать меня этим до конца моих дней?

— Я ничего не делаю.

— Пока что, — он сократил дистанцию еще на пару сантиметров, вторгаясь в мою зону комфорта. — Но всё написано на твоем лице. Здесь праздник, а не похороны. Ты ошиблась адресом.

— Ты вообще слышишь, как это звучит?! — я больше не хотела прятаться. Злость прорвалась наружу.

— Слышу, — его тон был непоколебим.

— При чем здесь Софи? — выдохнула я, чувствуя, как меня начинает мелко трясти.

Он посмотрел на меня как на умалишенную. Унизительно. Свысока.

— При всем. Это ее территория. Ее день.

— Я не просила ее переживать за меня! — я почти прошипела это ему в лицо.

— Это так не работает. Нельзя прийти, развалиться на части на глазах у человека, а потом делать вид, что это не его дело. Ты наследила здесь своими проблемами.

Я шагнула к нему — не из желания близости, а потому что в собственном теле стало тесно от гнева.

— Я не «развалилась».

— Тогда перестань выглядеть так, будто ждешь повода для истерики, — бросил он, и в его голосе послышалась раздраженная усталость. Будто я была назойливым насекомым. — И перестань доказывать мне то, что мне неинтересно. Уйди от бассейна. Твоя «личная драма» здесь лишняя. Смысл был вообще тащиться сюда с такой миной?

Слова обожгли. Не осуждение — именно это безразличие ранило глубже всего.

— Ты ведешь себя так, будто я обязана соответствовать твоим ожиданиям, — процедила я.

— Ты обязана не создавать проблем моей сестре, — Даниэль склонился к моему уху, обдав горячим дыханием. — Всё остальное меня не волнует. Совсем.

— Даже если ты ошибаешься на мой счет?

— Особенно если я ошибаюсь. В худшем случае я просто останусь в твоих глазах мерзавцем. В лучшем — я спасу праздник.

Музыка взорвалась новым ритмом, кто-то с криком рухнул в воду, обдав нас брызгами. Холодные капли коснулись кожи, но я их не чувствовала — только жар, исходящий от него.

К нам подлетела Софи. Счастливая, раскрасневшаяся, с бокалом в руке. Ее смех полоснул по нервам.

— Вы чего такие серьезные? — она обняла нас обоих. — Это же мой день!

— Мы закончили, — бросил Даниэль, мгновенно меняя выражение лица на маску спокойствия.

— Мы и не начинали, — отрезала я.

Софи подозрительно прищурилась, но музыка утянула ее за собой, и она потащила меня в толпу.

Самое паршивое было не в словах Даниэля. А в осознании: ему действительно плевать. Мои чувства, моя умирающая мать, мои проблемы в университете — для него это был просто шум. Помеха, которую нужно устранить.

Он не собирался меня ни ломать, ни спасать. Он просто ждал момента, чтобы вышвырнуть «источник проблем» за порог. И этим источником была я.

Софи нашла меня ближе к вечеру. Воздух стал густым от испарений бассейна и алкоголя, музыка била по вискам, а люди окончательно сорвали маски, становясь свободнее и грубее. Она подошла бесшумно, просто встала рядом, опершись бедром о стол. Некоторое время мы молча смотрели на воду, будто между нами была негласная договоренность: не вскрывать нарывы, пока в легких остается хоть немного чистого кислорода.

— Ты сегодня какая-то слишком тихая, — бросила она наконец. Голос подруги звучал глухо. — Я бы даже сказала, пугающе тихая.

Я дернула краем губ в подобии усмешки.

— Это твой день. Я пытаюсь не отравить общую атмосферу своей физиономией.

Софи фыркнула и резко развернулась ко мне. Теперь её взгляд был другим — не хозяйки вечера, а хищницы, учуявшей чужую боль.

— Ты ничего не портишь, — отрезала она. — Но ты натянута, как струна под ножом. И да, я в курсе, что Даниэль сегодня ведет себя как придурок, которого хочется утопить в бассейне.

Я промолчала, и эта тишина была красноречивее любых слов. Внутри всё еще горело место, куда ударили его ледяные фразы.

— Он что-то тебе наговорил? — спросила она уже тише.

— Он всегда что-то говорит, — я пожала плечами. — Вопрос в том, зачем он делает это с такой виртуозной жестокостью.

Софи закатила глаза, но в этом жесте была не злость, а усталость — древняя, выученная годами, как шрам.

— Элин, — она понизила голос, хотя в этом реве музыки нас не услышал бы никто. — Пожалуйста. Не принимай это на свой счет.

Я резко повернулась к ней. Гнев снова шевельнулся в груди.

— А на чей, Софи? Он бил прицельно.

Она вздохнула, вертя в пальцах бокал.

— Он такой не потому, что ты его раздражаешь. Или что ты ему не нравишься. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Он такой, потому что стоит ситуации хоть на миллиметр выйти из-под контроля, как он сразу ждет удара в спину. Худшего сценария.

— Удобная позиция для того, чтобы безнаказанно хамить, — бросила я.

— Это честное объяснение, — парировала она. — Не оправдание его мерзкого характера, а причина.

Я смотрела на неё и вдруг кожей почувствовала этот тон. Так говорят о чем-то старом, гниющем, что так и не зажило до конца.

— Он всегда был таким… цепным псом? — спросила я.

Софи долго молчала. Потом кивнула, и её взгляд на мгновение стал пустым.

— Особенно после того, как я чуть не сдохла, — сказала она просто, без капли драматизма, будто речь шла о погоде.

Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Я знала эту историю. Слабое сердце Софи, бесконечные коридоры больниц, запах антисептиков и месяцы, когда её жизнь висела на волоске, тонком, как паутина. Я помнила обрывки разговоров: Даниэль тогда был еще подростком, но именно тогда в нем что-то сломалось. Он перестал быть просто братом. Он стал надсмотрщиком. Сторожем, который решил, что если он хоть на секунду сомкнет веки, мир ворвется и заберет её.