Я осталась сидеть на полу, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Мы только что спасли Софи, построив между нами самую высокую стену из лжи, которую когда-либо видел этот мир. И самое страшное было не в том, что Софи поверила в его презрение ко мне.

Самое страшное было в том, что я сама больше не понимала, где заканчивается его игра и начинается правда.

***

Следующие две недели превратились в серый, липкий туман. Софи улетела. Её последнее сообщение пришло из аэропорта — короткое, сухое, пахнущее обидой, которую она пыталась скрыть за напускным безразличием:«Бабушка встретила. Тут ужасный дождь. Надеюсь, ты справляешься и Даниэль не слишком сильно тебя изводит. Напишу позже».

Она не написала ни через день, ни через три. Я стала для неё напоминанием о семейном долге и скучных проблемах, от которых её так вовремя «эвакуировали». Даниэль своего добился: он создал дистанцию, сохранив её сердце, но цена этого спасения легла на мои плечи неподъемным грузом.

Даниэль исчез.

Он не звонил, не приходил и не присылал сообщений. Если бы не регулярные отчеты из клиники, которые теперь приходили на мою почту от ассистента фонда, и не черный внедорожник, который я иногда видела из окна на углу улицы, я бы подумала, что он просто вычеркнул меня из списка дел.

Но изоляция была ощутимой. Я просыпалась в стерильной тишине квартиры, пила кофе, глядя на пустую улицу, и шла в клинику. Там всё было по-прежнему: вежливые врачи, спящая мама, запах антисептиков. Моя жизнь сократилась до размеров этого маршрута.

Я чувствовала, как медленно схожу с ума.

В ту ночь, спустя ровно четырнадцать дней после его ухода, я сидела на полу в гостиной. Свет не включала — мне нравилось, как тени города ползают по потолку, напоминая о том, что где-то там еще есть жизнь.

Входная дверь открылась без предупреждения.

Я не вздрогнула. Я знала этот звук.

Даниэль вошел, не включая свет. Он остановился в дверном проеме, и я почувствовала, как воздух в комнате мгновенно наэлектризовался.

— Ты сидишь в темноте, — произнес он. Его голос в тишине прозвучал слишком громко, слишком глубоко.

— А есть разница? — я не обернулась. — Здесь всё равно ничего не меняется.

Он прошел вглубь комнаты. Я слышала шелест его пальто, чувствовала запах холода и того самого парфюма, который теперь вызывал у меня фантомные боли в районе шрама на колене.

— Софи звонила, — сказал он, останавливаясь за моей спиной. — Она в порядке. Врачи также подтвердили, что фон стабилен.

— Рада за тебя, Даниэль. Твой проект «Безопасность» идет по плану. Могу я теперь остаться одна или ты пришел просто проверить сохранность имущества?

Он проигнорировал мой сарказм. Вместо этого он подошел ближе и сел в кресло напротив. В слабом свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, плотно сжатые губы. Он выглядел измотанным.

— Завтра благотворительный вечер Дрейков, — произнес он, глядя куда-то сквозь меня. — Десятая годовщина основания медицинского крыла.

— И? Хочешь, чтобы я прислала открытку?

— Нет. Я хочу, чтобы ты там была.

Я наконец повернула голову и посмотрела на него.

— Ты издеваешься? Софи там не будет, но там будет вся элита города. Все, кто знает твою семью. Что я там забуду? Роль «пустоты» лучше играть дома.

— Мне нужно, чтобы ты была рядом. Официально — как представитель подопечных фонда, успешно идущих на поправку. Неформально... — он замолчал, и его взгляд на секунду стал тем самым, неопределенным, как в ночь нашей ссоры. — Мне нужно видеть, что ты всё еще выполняешь свою часть сделки. Что ты не сорвешься.

— Ты мне не доверяешь? — я горько усмехнулась. — После всего, что я сделала?

Даниэль подался вперед. Его лицо оказалось в полосе света.

— Я никому не доверяю, Элин. Ты слишком тихо приняла это заточение. Это меня беспокоит.

Он поднялся, подошел к столу и положил на него плотный конверт.

— Завтра в семь. Платье доставят утром.

Он направился к выходу, но у самой двери остановился.

— И надень те серьги, которые я прислал с курьером. Они подходят к твоим глазам, когда ты злишься.

— Ты не присылал никаких сережек, Даниэль, — бросила я ему в спину.

Он замер. Медленно обернулся. В полумраке его глаза блеснули странным огнем.

— Значит, курьер задерживается. Спокойной ночи, Элин.

Дверь закрылась. Я подошла к столу и открыла конверт. В нем был пригласительный билет с золотым тиснением «Дрейк» и крошечная бархатная коробочка. Внутри — изумруды. Холодные, чистые.

Я прижала камни к щеке. Он лгал. Он принес их сам.

И самое страшное было в том, что в этом огромном, пустом мире, где я была «пустотой», эти камни были единственным доказательством того, что я всё еще существую.

***

Платье привезли ровно в девять утра. Оно было не зеленым, как изумруды в коробочке, а глубокого, почти черного синего цвета. Тяжелый шелк, целомудренный вырез под горло и открытая спина — Даниэль знал, как подчеркнуть мою уязвимость, не выставляя её напоказ.

Весь день я просидела у постели матери, глядя на мерный ритм мониторов. Я поймала себя на мысли, что завидую её забытью. Ей не нужно было надевать маску, не нужно было лгать той, кого любишь, и уж тем более не нужно было чувствовать, как изумруды в ушах тяжелеют с каждой минутой, напоминая о цене каждого вздоха в этой палате.

В семь вечера черный «Майбах» ждал у подъезда. Водитель — молчаливый мужчина с лицом скалы — открыл дверь, не проронив ни слова.

Благотворительный вечер проходил в фамильном особняке Дрейков, но на этот раз он не казался уютным, как в тот вечер с Софи. Сейчас это был улей, наполненный блеском бриллиантов, фальшивыми улыбками и запахом очень дорогих амбиций.

Даниэль встретил меня у самого входа. Он выглядел безупречно в классическом смокинге. Когда наши взгляды встретились, я увидела, как его зрачки едва заметно расширились, а рука, державшая бокал, на мгновение замерла.

— Ты опоздала на три минуты, — произнес он вместо приветствия. Его голос был сухим, но взгляд медленно скользнул по моей шее к серьгам. — Хороший выбор. Изумруды тебе идут.

— Курьер всё-таки успел, — парировала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от его близости. — Какая ирония, Даниэль. Ты даришь мне камни ценой в годовое содержание клиники, но заставляешь играть роль нищей подопечной.

— Ты не нищая, Элин. Ты — инвестиция, — он бесцеремонно взял меня под локоть, и его пальцы сжали мою кожу чуть крепче, чем требовали приличия. — И сейчас ты должна улыбаться. Вон там стоит чета Гилморов. Они пожертвовали крупную сумму на в фонд. Подойди и поблагодари их. Расскажи, как ты ценишь шанс, который тебе дал мой фонд. Чем убедительнее ты будешь, тем больше тяжелобольных людей удастся спасти.

Вечер превратился в бесконечный парад унижений, обернутых в шелк. Я переходила от одной группы людей к другой, послушно повторяя заученные фразы. Я чувствовала себя экзотическим зверьком, которого Даниэль вывел показать гостям. Он всегда был рядом — на расстоянии вытянутой руки. Его присутствие ощущалось как поводок: невидимый, но прочный.

— О, так это и есть та самая протеже? — раздался резкий женский голос.

Я обернулась. Перед нами стояла высокая блондинка в вызывающе красном платье. Марго Ван дер Бильт. Я знала её по светской хронике — женщина, которую прочили в жены Даниэлю последние два года.

— Она самая, Марго, — Даниэль даже не улыбнулся. Его рука собственнически легла на мою талию. — Элин — живое доказательство того, что наши технологии творят чудеса.

— Мило, — Марго окинула меня брезгливым взглядом, задержавшись на изумрудах. — Странный выбор украшений для… дочери тяжело больной пациентки. Даниэль. Софи прислала мне фото с местной выставки. Она выглядит расстроенной. Сказала, что ты слишком увлекся благотворительностью в ущерб семье.