— Удобно.

— Я Вас буду ждать на «Аскольде». Я там сейчас держу флаг.

— Спасибо.

Мы простились. Я выпил с дамами одну чашку кофе, посидел ещё четверть часа в гостиной, поблагодарил Стесселя и Веру Алексеевну, и уехал в Дом проезжающих.

В номере я разделся, лёг. Северцов в смежной комнатке уже спал.

Я лежал в темноте и думал.

Стессель был тем, чем я его и ожидал увидеть: тщеславный, ограниченный, с короткой памятью и с убеждением, что его место в крепости обеспечено его связями в Петербурге, а не его службой. Под его командой Артур не выживет. Это я знал по учебнику. И сегодня, посидев у него за столом полтора часа, я понял, что учебник прав.

Но рядом со Стесселем стояли двое других. Кондратенко, к которому я завтра пойду. И Витгефт, которого я сегодня впервые увидел и который мне понравился.

Витгефт был тоже не образцовый. По учебнику моей советской памяти он стал командующим эскадрой после Макарова и в августе вышел на бой с японцами в Жёлтое море, в котором был убит снарядом на мостике, и после которого эскадра рассеялась и проиграла. Он был не Макаров. Он был осторожный, академический, с моряцкой репутацией скорее штабной, чем боевой. Но в нём, я сегодня увидел, было то, чего не было у Стесселя: способность говорить правду, даже когда это неудобно. По коку-китайцу на «Цесаревиче» он сказал то, что думал, при коменданте крепости, не понижая голоса. Это было не пустяк.

«Витгефт», — записал я в голове. «Поговорить особо. Может быть, перевести в дело — раньше, чем по учебнику».

И с этой мыслью заснул.

Завтра в десять — Кондратенко.

К Кондратенко я приехал ровно в десять.

Кабинет начальника сухопутной обороны крепости стоял не в Старом и не в Новом Городе, а на отдельной скалистой высотке у северо-восточного края гавани, в небольшом каменном здании, построенном два года назад нарочно для штаба сухопутного отдела. Здание было простое, одноэтажное, без всяких украшений, с двумя окнами по фасаду и с тяжёлой дубовой дверью. У двери стоял часовой, обыкновенный солдат Двадцать пятого Восточно-Сибирского полка. Он отдал честь, не моргнув глазом, как будто к нему каждый день приезжали приамурские генерал-губернаторы.

Лопатухин встретил меня на крыльце. Провёл по узкому коридору в кабинет. В кабинете было тепло, пахло табачным дымом и сосновой смолой от свежеоструганной мебели. Кондратенко стоял у окна, спиной к двери. Когда мы вошли, он повернулся.

Кондратенко был не такой, каким я его себе представлял.

По моей советской памяти я ждал увидеть человека плотного, с круглой бородой, в кителе с орденами, как на портрете в учебнике. На самом деле передо мной стоял худощавый человек среднего роста, с очень прямой спиной, в простом тёмно-зелёном кителе без всяких знаков, с короткой тёмной бородкой, тронутой ранней сединой. Лицо у него было узкое, с высоким лбом, с тонкими губами; глаза серые, внимательные, не быстрые, а долго смотрящие. Возраст — лет сорок шесть, сорок семь. Это был учёный человек в военном мундире. В нём от первой минуты чувствовалось что-то университетское.

Я подошёл. Мы пожали руки.

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Роман Исидорович. Это я Вам должен сказать спасибо. За то, что приняли меня без формальностей.

— Бросьте. Какие могут быть формальности.

Голос у него был тихий, чуть глуховатый. Он не повышал его и, видно, в обыкновенной службе не повышал. У него люди должны были слушаться от того, что молчали, чтобы расслышать.

Лопатухин остался у двери.

— Роман Исидорович, я Вам утром говорил, штабс-капитан мне нужен будет позже. Он может пока?

— Конечно. Степан Васильевич, ступай. Через час будь поблизости.

Лопатухин козырнул, вышел. Мы остались вдвоём.

Кондратенко указал на кресло у окна. Я сел. Он сел напротив, не за стол, а в такое же кресло. Между нами стоял низкий столик с чайным прибором.

— Чая хотите?

— Хочу.

Он налил сам. Не позвал вестового. Это я тоже отметил.

Я отпил. Чай был обыкновенный, крепкий, без всяких изысков. У Кондратенко, я понял, дома было устроено просто.

— Роман Исидорович. Я Вам скажу сразу, прежде чем мы пойдём к серьёзному. Я приехал к Вам не как старший по чину. Я приехал как товарищ. У меня к Вам есть несколько частных вопросов, и у меня есть несколько частных предложений. Если Вам что-то из них покажется неприемлемым, скажите. Я не обижусь.

Кондратенко чуть наклонил голову.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Прежде всего. Я Вам полтора года назад устроил Ваше назначение сюда. Без шума, через Селиванова и Куропаткина. Я Вам этого никогда не говорил, потому что не считал нужным. И сейчас говорю не для того, чтобы записать на свой счёт. А для того, чтобы Вы знали: я Вас здесь хотел. Я считал, что Вы единственный человек, кто сухопутную оборону Артура поднимет до того, до чего её надо поднять. Я в Вас был уверен полтора года назад. Я в Вас уверен и сейчас. Я Вам это говорю.

Кондратенко долго молчал. Потом отпил чая.

— Николай Иванович. Я об этом догадывался. Куропаткин мне в письме при назначении написал одну строчку, которой я тогда не понял. Он написал: «Роман Исидорович, это назначение Вы отбываете в Артур не от меня одного». Я тогда долго думал, от кого ещё. У меня в Петербурге своих покровителей нет. Я понял, что это либо Витте, либо Вы. Витте мне в строительстве в Артуре скорее мешал, чем помогал. Значит, Вы.

— Значит, я.

— Спасибо, Николай Иванович. Я Вам это говорю сейчас, потому что Вы это сказали первый.

Мы оба помолчали. Я отпил ещё чая. У меня в этот момент в груди слегка сжалось — не от стенокардии, а от того тяжёлого тёплого чувства, какое бывает у старого человека, когда он находит молодого товарища, в которого можно вложить силу.

— Роман Исидорович. Теперь по серьёзному. У меня к Вам три вопроса и одно предложение. Можно по порядку?

— По порядку.

— Первый вопрос. У Вас по сухопутной обороне крепости что главное на сегодня?

Кондратенко поставил чашку. Подумал.

— Главное у меня сегодня одно. Незавершённость работ. По проекту инженер-генерала Кононовича-Горбацкого крепость на сухопутной стороне должна была быть закончена к январю девятьсот четвёртого. К этому январю должны были стоять девять фортов первого пояса, шесть промежуточных литер, два редута, тридцать с лишним батарей разного назначения. На самом деле к нынешнему дню у меня готовы пять фортов из девяти, четыре литеры из шести, один редут, и батарей около половины. Это первый ряд. Второй ряд, который должен был только начинаться, не начат вовсе. То есть у меня на сухопутном фронте — крепость наполовину. И на эту наполовину я должен буду опираться, когда японцы подойдут.

— Сколько времени Вам нужно до полного исполнения проекта?

— По мирному графику — полтора года. По форсированному — восемь месяцев. Если из Петербурга пришлют деньги и материал сразу.

— Из Петербурга пришлют деньги и материал?

Кондратенко чуть усмехнулся.

— Из Петербурга я последние шесть месяцев получаю в ответ на свои запросы письма с подписью «по рассмотрении вопроса». Это значит «нет». На моих представлениях лежат пометки Стесселя «поддерживаю», но к ним лежат пометки Алексеева «по существу не возражаю, однако в нынешнюю смету не вписывается». То есть нет.

Я кивнул.

— Роман Исидорович. Я Вам по этому вопросу могу помочь в одном. У меня в окружной казне на чрезвычайные расходы есть фонд, из которого я могу выделить Вам сто пятьдесят тысяч рублей через моих подрядчиков в Хабаровске и Владивостоке. Не на форты — фортов из Хабаровска не достроишь. А на материалы: цемент, рельсы для бронепоездов, колючую проволоку, лесоматериал для блиндажей. Из Владивостока на пароходе до Артура десять дней, я этот канал держу.

Кондратенко выпрямился в кресле.

— Николай Иванович. Это очень большие деньги. И это — минуя Алексеева?