Первый месяц в Петербурге я провёл в обыкновенном устройстве.

Витте я у себя в доме стеснял меньше, чем мне поначалу казалось. У него дом был большой, его собственная семья жила обыкновенно в правом крыле, и со мной они пересекались только за общими ужинами, на которые я через две недели начал приходить регулярно. Жена Витте, Матильда Ивановна, оказалась обыкновенной петербургской хозяйкой большого дома, без всяких изысков, со спокойной добротой к гостям. Старший сын, тот, который болел, к концу октября начал поправляться: Кречетов у него обнаружил обыкновенный туберкулёз лимфатических узлов, лёгкую форму, и прописал ему режим, который я по моей советской памяти знал как обычный для таких случаев. К концу октября мальчик уже выходил гулять в парк на Каменноостровском, и Витте мне после первой такой прогулки пришёл сказать «спасибо» в моих комнатах со слезами, какие у обыкновенно сдержанного человека вырываются раз в десять лет.

Я ему пожал руку и сказал, что это не я. Это Кречетов.

— Николай Иванович. Без Вас Кречетов в Петербурге не оказался бы. Без Вашего слова он не приехал бы. Я Вас за это благодарю.

— Сергей Юльевич. Я Вашему сыну тоже рад.

Это «тоже рад» у меня вышло неловко. Витте посмотрел на меня и улыбнулся. Он понял.

Кречетов в начале ноября поехал обратно в Хабаровск. Мы с ним прощались в моём кабинете вечером.

— Дмитрий Львович.

— Николай Иванович.

— Я Вам в обратную дорогу хочу сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Я в Хабаровск раньше марта не приеду. Может, и до лета не приеду. Если у меня там в крае без меня будет что-то крупное, я Вам полагаюсь. Селиванов будет вести дела. Северцов со мной. Соломин и Будберг на месте. Воронин на месте. У Вас в крае останутся все, кто работал. Я хочу, чтобы у Вас среди этих всех были Ваши собственные руки на меня. Если у меня в Петербурге сложится здоровье плохо, и я Вам в этом не признаюсь, я Вас прошу: через Северцова и через Артемия Вы держите со мной связь. Если потребуется, приезжайте.

Кречетов долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам приехать не смогу быстро. У меня лазарет.

— Я знаю.

— Но я Вам обещаю одно. У Вас в Петербурге будет лазарет ничуть не хуже моего. У меня в Петербургском военно-медицинском управлении есть один человек, доктор Павлов, не тот Павлов из академии наук, а другой, Александр Александрович. Он мой ученик по харьковской клинике восьмидесятых годов. Он Вас будет смотреть еженедельно. Я ему перед отъездом дам подробную записку о Вашем состоянии, обо всех Ваших порошках, о Ваших манерах работы и отдыха. Он Вас примет в порядке Кречетовского долга. Это значит, что он Вас будет смотреть как меня самого.

— Спасибо, Дмитрий Львович.

— Не за что. Это моя обыкновенная работа.

Мы обнялись. У Кречетова, как и у меня, обыкновенно объятия выходили коротко и неловко. Но в этот раз он меня обнял подольше. Я понял, что он со мной прощается всерьёз.

В Петербурге, в Витебском, я его не провожал. У меня в этот день была встреча в Александровском дворце, я не мог уехать. Артемий с Северцовым ехали с Кречетовым на вокзал, и Артемий после поезда вернулся в Витте.

С Артемием я говорил отдельно. Он у меня в Петербурге всё больше мрачнел: ему в большом каменном городе было тесно. У него ко мне был один обыкновенный разговор уже три раза, и в третий он мне его сказал прямо:

— Ваше высокопревосходительство. Я к Вам с просьбой.

— Слушаю.

— Я бы тоже домой хотел. С Дмитрием Львовичем. У меня тут от каменных стен глаза болят.

Я долго смотрел на него.

— Артемий. Я тебя без себя одного в Хабаровске не оставлю.

— А Вы со мной поедете?

— Не поеду. Я тут остаюсь надолго.

Артемий помолчал.

— Тогда я с Вами.

— Артемий.

— Я с Вами, ваше высокопревосходительство.

И всё. Я ему ничего не возразил.

Когда я в этот вечер записывал в тетради, я написал отдельной строкой: «Артемий со мной остаётся. Это его решение. Он мог уехать с Кречетовым. Не уехал. Это самая обыкновенная преданность, какую я в этой жизни видел. Я к ней привык, но я её не должен принимать как должное».

Северцов взял на себя в Петербурге то, что в Хабаровске у нас распределялось между четырьмя людьми. Канцелярию. Шифры. Корреспонденцию. Сношения с Гольдманом, с Селивановым, с моими сибирскими и приамурскими корреспондентами. Он за прошедшие три года из обыкновенного адъютанта сделался почти партийным секретарём ещё несуществующей партии. Я ему в первый же месяц в Петербурге выделил отдельный кабинет на третьем этаже Витте, с двумя письменными столами, с шифровальным ключом в железном сейфе, с пишущей машинкой обыкновенной системы «Ремингтон».

Я ему сказал:

— Сергей Андреевич. У Вас здесь работа будет такая, какой у Вас в Хабаровске не было. У Вас будет десять корреспондентов вместо трёх, и каждое письмо будет в три раза тоньше. Я Вас прошу: если Вам будет тяжело, говорите. Я Вам найду помощника.

— Не найдёте, Николай Иванович.

— Найду, Сергей Андреевич. У меня в Петербурге за прошедший месяц завелась мысль. Я Вам её сейчас скажу. Я хочу к нам в петербургский штаб взять одного-двух молодых людей с типографским и редакторским опытом. Из тех, о которых я Гольдману писал ещё из Хабаровска в марте.

Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Это для подпольной типографии или для будущей нашей газеты?

— Для будущей нашей газеты, Сергей Андреевич. Подпольную типографию мы заводить не будем. Если у нас Дума откроется и социал-демократы войдут в неё легально, у нас не подпольная типография нужна, а открытая газета. С обыкновенной типографской лицензией, в обыкновенном городе, под обыкновенной редакцией.

— И Вы будете её хозяином?

— Я не буду. Хозяином будет частное лицо, которому мы поможем встать на ноги. Я в ней буду заметным автором без имени. Газета будет крайне умеренная: за Думу, за реформы, против безобразовщины, против ультра-правых. Она будет читаться в Думе и при дворе. Через неё мы будем подсаживать в обыкновенное петербургское чтение те идеи, которые нам нужны для двенадцатого года.

Северцов долго молчал.

— Николай Иванович. Это большая мысль.

— Это большая мысль, Сергей Андреевич. Я её обдумывал в дороге двенадцать дней. Сейчас она у меня выстоялась.

— Когда мы начинаем?

— Через две недели у меня встреча через Гольдмана с Красиным и Мартовым. После этой встречи я Вам скажу.

С Красиным я встретился пятого ноября.

Встречу устроил Гольдман через своего третьего лица, торговца Кронберга, у которого на Васильевском острове был свой дом с глухим садом. Встреча проходила в обыкновенном кабинете на втором этаже этого дома, в воскресенье после обеда, когда хозяин уезжал на дачу. У меня с собой был Северцов; он сидел в соседней комнате, не вмешиваясь, но слыша всё.

Красин пришёл точно в три часа. Я его в моей советской памяти знал по фотографии семидесятых годов, на которой он был уже пожилой советский министр в галстуке. Сейчас, в тридцать пять лет, он был совершенно другой. Высокий, худой, в обыкновенном костюме хорошего сукна, с тонкими длинными пальцами, с проницательным умным лицом и глубоко посаженными серыми глазами. Он держался как обыкновенный инженер, которым он и был. У него на лице обыкновенно стояла лёгкая ирония, но без всякой неприязни.

Он пожал мне руку.

— Леонид Борисович.

— Николай Иванович.

Мы сели. Кронберг прислал к нам в комнату самовар и обыкновенный чайный набор. Хозяев в доме больше не было.

Я начал.

— Леонид Борисович. Спасибо, что согласились прийти. Я Вас не задержу долго и не буду требовать никаких обязательств.

— Слушаю.

— Я Вам должен сказать одно, прежде чем мы пойдём дальше. У меня к Вашему кружку и к Вашей партии лежит интерес. Этот интерес у меня частный, не служебный. Я к Вам пришёл не как чиновник, а как пожилой русский человек, который видит в России несколько вещей и думает о них. У меня нет к Вам никаких предложений и никаких условий. У меня к Вам только разговор.