С того утра я тридцать пять лет помнил это и не говорил никому. Я в академии преподавал, я на даче читал, я в кресле под торшером спал в апреле девятисотого года. Я ни разу никому не сказал. Это было моё. И это было то, ради чего я в этой второй жизни в первые месяцы не плакал ни разу — потому что плакать было нельзя. Потому что если бы я заплакал тогда, я бы не справился. Я бы развалился.

Сегодня я заплакал.

Сегодня Татьяна Ивановна мне сказала «живи до конца» и «я тебя жду». Это значило две вещи. Первое — я не один. Я в этом теле, в этой жизни, в этой работе не один. Я работаю не для пустоты, не в одиночестве, не в отрыве от того, что у меня было раньше. У меня есть, к кому возвращаться. У меня есть, перед кем отвечать. Это не было пустое.

Второе — мне дано время. У меня впереди не три года и не пять. У меня впереди столько, сколько мне нужно, чтобы дойти. Татьяна Ивановна меня в декабре тринадцатого года, по реальной хронологии Гродекова, не позовёт. Она меня позовёт, когда я сам уже всё сделаю.

Это был дар. Это был самый большой дар, какой эта вторая жизнь мне могла принести.

Я лежал ещё двадцать минут, не двигаясь, с закрытыми глазами. Потом встал. Умылся холодной водой. Северцов посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Лицо у Вас другое.

— Да, Сергей Андреевич.

— Это хорошо?

— Это хорошо.

Я оделся. Мы пошли вниз ужинать.

Вечером я писал письмо Линевичу.

Письмо я писал по обыкновенной почте, не шифрованной, потому что в нём не было ничего тайного. В нём было о том, как я доехал до Артура, как принял меня Стессель (об этом я писал коротко, без оценок), как у меня прошёл сегодняшний разговор с Кондратенко (об этом я писал подробно, по форме, как старший товарищу), и о моём общем впечатлении от крепости (она в худшем виде, чем я ожидал, но Кондратенко в ней есть, и пока Кондратенко в ней есть, есть и крепость).

К концу письма я добавил одну строку, которую Линевич, я знал, поймёт.

'Николай Петрович. Я Вам в Харбине обещал, что буду себя беречь. Я Вам обещание исполняю. У меня сегодня обошлось без приступа, я порошки принял, я полежал по предписанию. Поклон Вам от меня и от Сергея Андреевича.

Ваш — Н. Гродеков'.

Запечатал. Передал Северцову с просьбой отправить с утренней почтой.

Сел писать второе письмо. Это было Кречетову в Хабаровск. Я ему писал — коротко, по-доверительному, как пишут врачу. Что я доехал, что у меня в Харбине доктор Бондаренко осмотрел и прописал нитроглицерин в каплях на случай приступа. Что в Артуре у меня обошлось. Что я порошки принимаю обыкновенно, утром и вечером. И что я сегодня впервые за три года увидел сон, после которого мне стало лучше, а не хуже, и я об этом ему пишу, потому что подозреваю, что лучшие из лекарств — не на полке.

Подписал, запечатал, передал Северцову.

Потом сел писать третье. Это было Селиванову, шифрованное, по делу. Списки материалов от Кондратенко я добавил отдельно. Распорядился: сто пятьдесят тысяч из чрезвычайного фонда округа, по моему имени, через подрядчика Беккера во Владивостоке, на адрес Артура, с переадресовкой при отгрузке. Беккеру лично от меня частное письмо с обозначением, что груз идёт по моему обыкновенному поручению, без объяснений причин. Селиванову — общее распоряжение и шифр для дальнейшей связи с Кондратенко напрямую.

Подписал, запечатал, отдал.

Северцов с тремя пакетами вышел в дежурную канцелярию Дома проезжающих, где сидел казачий курьер, готовый везти ночным поездом обратно к Линевичу.

Я остался в комнате один. Подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари. По мостовой шёл патруль из четырёх солдат с винтовками на плече. Над домами поднимался ровный дым от множества труб, потому что вечер был морозный.

Я подумал, что у меня сегодня был хороший день.

Один из тех очень редких дней, когда всё, что было задумано, исполнилось без сбоев. Кондратенко принят. Шварц приведён. Форт номер два — на пути к усилению. Витгефт намечен на завтра. Татьяна Ивановна сказала «живи». У меня в груди не давит, и я спокоен.

Я отвернулся от окна. Сел к письменному столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«13 февраля. Артур. Кондратенко принят как товарищ. Форт номер два — Шварц доложил, Кондратенко распорядился, цемент пойдёт через Беккера. Витгефт — завтра. Татьяна Ивановна — приходила. Сказала: живи».

Закрыл тетрадь. Сунул в ящик.

И впервые за все три года в этой жизни — лёг спать без того тяжёлого ощущения долга, которое у меня обыкновенно лежало в груди вечерами. Сегодня — было — просто хорошо.

Тоже, в общем, по уставу.

На «Аскольд» я приехал четырнадцатого февраля в одиннадцать утра.

«Аскольд» стоял на внутреннем рейде у второго мола, в стороне от главной линии кораблей. Это был крейсер первого ранга, бронепалубный, с пятью трубами, недавно вошедший в строй, по силуэту вытянутый и узкий, как длинный нож, лежащий на воде. Я к нему подошёл на портовой шлюпке вместе с Северцовым; шлюпку правил китайский матрос-перевозчик, и мы заплатили за переправу обыкновенные двадцать копеек, как простые пассажиры.

На трапе нас встретил вахтенный мичман. Доложил по форме. Я ему ответил коротко. Поднялись на палубу. Меня провели в адмиральский салон.

Витгефт ждал меня у длинного стола, заваленного картами. Он был в обычной флотской тужурке, без аксельбантов, без всякой парадности. Лицо у него в утреннем свете показалось мне ещё длиннее, чем за столом у Стесселя; нос ещё тоньше; под глазами лежали серые тени. Это был человек, который мало спал.

— Николай Иванович.

— Вильгельм Карлович.

Мы пожали руки. Витгефт указал на кресло у окна, на котором не лежало карт.

— Прошу. Чая принесут.

Я сел. Северцов остался у двери.

— Сергей Андреевич, проходите тоже, — сказал Витгефт. — У меня от Николая Ивановича секретов нет.

Северцов подошёл, поклонился, сел в углу с записной книжкой на колене.

Принесли чай. Витгефт сел напротив меня. Долго молчал, медленно мешая ложечкой. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вас не задержу обращением. У меня к Вам есть полтора часа, не больше; в час я должен быть в портовой канцелярии. Поэтому я Вас прошу: говорите со мной прямо. Я к этому привык, в петербургских манерах я не нуждаюсь.

Я кивнул.

— Хорошо, Вильгельм Карлович. Тогда сразу. Я вчера говорил с Кондратенко. Мы с ним договорились по двум вопросам: о строительных деньгах и о форте номер два. О деньгах он Вам расскажет сам. О форте номер два у нас вышло, что два каземата на восточном фронте построены с прочностью на тридцать процентов ниже проектной. Это будет исправлено в полтора-два месяца.

Витгефт чуть наклонил голову.

— Хорошо. Спасибо за сведения.

— Теперь к Вам. У меня к Вам несколько частных вопросов. Я Вам скажу заранее: если в каком-то из них я выйду за рамки своей компетенции, останавливайте меня. Я приамурский генерал-губернатор, не моряк, и в Ваших делах могу быть наивным.

— Останавливать не буду. Спрашивайте.

Я посмотрел на него.

— Старк болен и не выходит. Алексеев в Мукдене. Кто реально командует эскадрой в эти недели?

Витгефт ответил не сразу. Помешал чай.

— Реально командую я. По бумагам Старк ещё командующий, по факту он на больничном с конца января и едва ли встанет до возвращения Макарова. Алексеев в наши тактические распоряжения по эскадре не вмешивается, потому что считает себя начальником стратегическим, а не оперативным. Витте писал государю, что командующим эскадрой нужен Макаров; государь согласился, Макаров двадцать четвёртого выехал. До его прибытия — я. С половины февраля.

— И что Вы сейчас делаете?

— Я Вам отвечу одной фразой. Я сейчас стараюсь, чтобы за те три недели, которые остаются до прибытия Макарова, эскадра не потеряла ещё одного корабля.

— И как у Вас получается?

Витгефт чуть усмехнулся.