— Минуя Алексеева. Алексеев в моих фондах не распорядитель. По моему рескрипту от государя я этим фондом распоряжаюсь самостоятельно для любых нужд края и сопредельных областей в обстановке угрозы войны. Юридически безупречно.

— Это меня выручит. Очень.

— Условие одно. Деньги пойдут через Селиванова, который вышлет их моим именем по обыкновенным накладным как «материалы для строительных работ в Приамурском округе». Дальше — через подрядчика во Владивостоке, который их получит, и в обмен на эти деньги доставит Вам материалы по тем спискам, какие Вы пришлёте. Подрядчик во Владивостоке мой, он Вам не задаст ни одного вопроса. Все накладные оформляются на укрепления Владивостокской крепости и в последний момент переадресуются Вам.

Кондратенко смотрел на меня. У него на лице впервые за разговор появилось что-то живое.

— Николай Иванович. Я этим в три месяца достроил бы то, что иначе достраивал бы год.

— Достраивайте. Списки присылайте сегодня же. Я их Селиванову переправлю с курьером.

— Слушаюсь.

Я помолчал. Сделал ещё глоток чая.

— Второй вопрос. У Вас на восточном фронте обороны, на форте номер два, по моим сведениям, есть строительная проблема. Не вся, а по двум казематам. Я Вам об этом сейчас скажу не как доказанное, а как предположение, требующее проверки.

Кондратенко чуть нахмурился.

— Какое именно?

— По недостаче цемента в строительные сезоны прошлого и позапрошлого года верхние перекрытия двух казематов форта номер два построены с прочностью на тридцать процентов ниже проектной. Это значит, что под прямым попаданием тяжёлого снаряда они пробиваются с одного раза, тогда как соседние, построенные по проекту, выдерживают по два-три. У меня в Хабаровске сложились по этому поводу подозрения через одного из моих корреспондентов. Я бы хотел эти подозрения проверить с Вами и, если они окажутся справедливыми, обсудить, что мы по этому поводу сейчас можем сделать.

Кондратенко молчал секунд пятнадцать.

— Николай Иванович. Кто Ваш корреспондент?

— Я Вам имени называть не хочу. Я ему дал слово.

— Это работающий здесь?

— Это работающий здесь.

— Шварц?

Я посмотрел на Кондратенко прямо.

— Роман Исидорович. Я предпочёл бы не отвечать на этот вопрос.

— Не отвечайте. Значит, Шварц.

Я чуть улыбнулся.

— Я этого не сказал.

— И не надо. Я Шварца знаю. Он единственный во всей нашей строительной части, кто не врёт и кто молчит, когда нельзя сказать. Если он Вам это передал, значит, это так.

— Я бы хотел, чтобы мы его сейчас вызвали, и чтобы он Вам это доложил лично. С документами, какие у него есть.

— Вызывайте.

— Лопатухина попросите?

Кондратенко позвонил в маленький бронзовый колокольчик на столике. Через минуту в дверь заглянул Лопатухин.

— Степан Васильевич. Шварца сюда. Срочно.

— Слушаюсь.

Лопатухин исчез. Мы с Кондратенко остались сидеть, не говоря. Я думал — он, может быть, рассержен. На меня — за то, что я через его голову вёл частный разговор с его подчинённым. На Шварца — за то, что тот молчал три года, не доложил по службе. На самого себя — за то, что не углядел. Я сидел и ждал, как он это в себе будет разбирать.

Через секунд тридцать Кондратенко сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вам должен сказать одно. Я этой истории не знал. Если бы знал, разобрал бы давно. Но я Вас не упрекаю за то, что Вы её мне принесли через Шварца, а не открыто. Я понимаю почему. Шварц сидит здесь полтора года. Если бы он по службе пошёл наверх с этим донесением, ему бы крепостная канцелярия за месяц устроила невыносимое положение и выжила бы. А если бы он пришёл к Стесселю напрямую, минуя меня, я бы его тоже не простил. Через Вас — это единственный вариант, при котором всё доходит куда нужно, и никто из служивших здесь не страдает. Это умный ход. Не его, а Ваш.

— Спасибо, Роман Исидорович.

— Не за что.

Через двенадцать минут Шварц вошёл в кабинет.

Он был в обыкновенном офицерском кителе, в очках, с тонкой папкой под мышкой. Поклонился.

— Ваше высокопревосходительство. Господин начальник сухопутной обороны.

— Иван Семёнович, — сказал Кондратенко спокойно. — Николай Иванович мне передал содержание Вашего вчерашнего разговора в Мукдене. Прошу Вас сесть и доложить мне с документами всё, что у Вас по двум казематам форта номер два.

Шварц посмотрел на Кондратенко. У него на лице появилось то, чего я в Мукдене у него не видел: облегчение. Он, видно, очень не хотел, чтобы этот разговор шёл через мою голову, не доходя до Кондратенко. Он хотел, чтобы Кондратенко знал.

— Слушаюсь, Роман Исидорович.

Он сел в третье кресло у столика. Положил папку на колени. Открыл.

И докладывал двадцать минут.

Доклад был обстоятельный. Шварц поднял из своей папки три накладных за лето тысяча девятьсот второго года; своё рабочее донесение на имя начальника крепостной канцелярии от двадцать первого июля того же года, в котором он указывал на недостачу цемента и испрашивал распоряжения; копию устного распоряжения, записанного им же на полях этого донесения почерком: «Из крепостной канцелярии 23.07.02 ответ: продолжать с имеющимся, добавляя песку. Полковник Григорович (адъютант) на словах». И три собственных расчёта по прочности перекрытия, выполненных по обыкновенным инженерным формулам, с указанием, что два каземата на форте номер два — на бастионе номер два и на бастионе номер три — имеют расчётную прочность от номинальной семьдесят и шестьдесят восемь процентов соответственно.

Кондратенко слушал не перебивая. Когда Шварц закончил, он отложил папку и долго смотрел в окно.

Потом сказал:

— Иван Семёнович. Спасибо, что Вы это сделали сейчас. Поздно, но не слишком поздно. У нас впереди ещё несколько месяцев до возможной осады. Что мы можем сделать с этими двумя казематами?

— Роман Исидорович, по этим двум казематам у меня два варианта. Первый: разобрать перекрытия и переложить. Это работы на четыре месяца при полном содействии и при наличии цемента. Это, в нынешних обстоятельствах, нереально. Второй вариант: сверху на существующее перекрытие положить дополнительный слой бетона толщиной три четверти аршина с обыкновенным цементом и с арматурой из железнодорожных рельсов, которых у нас в Артуре сейчас лежит запас на сорок саженей пути. Этот вариант увеличит толщину защиты не до проектной, а выше проектной, потому что прибавляется уже к существующему. Это работы на полтора-два месяца. Цемент нужен в количестве сорока бочек. Рельсы у нас есть.

— Сорок бочек цемента. Это сколько денег?

— Восемь тысяч рублей.

Я наклонился вперёд.

— Роман Исидорович. Из моих ста пятидесяти тысяч это входит без всякого затруднения. Я выделю отдельной строкой. Восемь тысяч на цемент для казематных перекрытий. Через два дня цемент пойдёт из Владивостока. Через двенадцать дней он будет у Вас.

Кондратенко повернулся к Шварцу.

— Иван Семёнович. Готовьте проект усиления. Сегодня же. Завтра утром мы с Вами его рассмотрим у меня. Послезавтра я подписываю распоряжение, и Вы начинаете работы. К началу апреля казематы должны быть переделаны.

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Я завтра отдам распоряжение по всему восточному фронту: общая инспекция инженером Шварцем всех казематов на предмет соответствия перекрытий проектным толщинам. Если ещё где-нибудь обнаружится подобное, мы это будем переделывать одним порядком. Я не хочу удивляться второй раз.

— Слушаюсь, Роман Исидорович.

— Идите.

Шварц встал, поклонился, вышел.

Мы с Кондратенко снова остались вдвоём.

Кондратенко долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Это была половина моей крепости, которая могла рассыпаться от первого попадания, и я об этом не знал. Если бы Вы сюда не приехали, я бы об этом узнал в августе или сентябре, когда японцы начали бы пристрелку. И тогда было бы поздно. Я Вам этого никогда не забуду.

— Не нужно забывать. Достаточно достроить.