— Спасибо, капитан. Передайте Анатолию Михайловичу, что я благодарю и буду.

— Слушаюсь.

Я повернулся к Лопатухину.

— Штабс-капитан. Передайте Роману Исидоровичу мой поклон. Я к нему просил бы быть завтра утром, в десять часов, в его служебном кабинете. По частному делу, без свидетелей. Если удобно.

Лопатухин чётко кивнул.

— Удобно, Ваше высокопревосходительство. Я доложу. Если будут возражения, телеграфирую в Дом проезжающих сегодня вечером.

— Спасибо.

Шварца я приветствовал коротко, как обыкновенного знакомого; он мне ответил тем же. Никто из встречавших не показал, что между нами есть особая связь.

Дом проезжающих стоял в Новом Городе, в трёх кварталах от собора. Это было двухэтажное каменное здание с высокими окнами, выкрашенное в светло-серое, с парадным крыльцом под белым козырьком. Внутри было тепло, чисто, по-европейски: красные ковры на полу, газовые лампы на стенах, тяжёлая мебель красного дерева. Мне выделили двухкомнатный номер на втором этаже с видом на улицу. Северцов получил соседнюю комнатку поменьше.

Я разделся, умылся, переоделся в чистый мундир. Часы показывали половину шестого. До Стесселя оставалось полтора часа.

Я подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари — один за другим, по цепочке. Извозчик стоял у крыльца, ждал. Двое русских офицеров шли по тротуару в сторону собора, оживлённо разговаривая. У соседнего дома китайский мальчишка лет десяти продавал газеты, выкрикивая что-то тонким голосом. Жизнь шла своим чередом, не зная, что через две недели здесь начнётся.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло.

И подумал: вот, голубчик, ты здесь. Ты три года готовился к этой минуте. Ты приехал. Завтра в десять у Кондратенко. Сегодня в семь у Стесселя. Между ними одна ночь.

Эта ночь у меня будет короткая.

К Стесселю я приехал ровно в семь.

Дом коменданта крепости стоял на возвышении, над портом, в окружении небольшого казённого сада с белыми скамейками вдоль дорожек. Это был большой одноэтажный особняк с колоннами по фасаду, выкрашенный в густо-жёлтый цвет, с зелёной крышей. У подъезда стояли два часовых в полной форме. Меня встретили на крыльце; провели в большую гостиную с тяжёлыми портьерами, с люстрой в три яруса, с роялем у окна.

В гостиной собирались гости.

Я насчитал около пятнадцати человек. Сам Стессель — генерал-лейтенант, начальник Квантунского укреплённого района, среднего роста, плотный, с круглым красным лицом, с длинными седыми усами; его жена Вера Алексеевна — высокая, полная, в тёмно-зелёном бархатном платье, с большим бриллиантовым крестом на груди; контр-адмирал Витгефт, временно командующий эскадрой после Старка, худой, длинноносый, в чёрной парадной форме; полковник Рейс, начальник штаба крепости, маленький, юркий, с быстрыми глазами; ещё несколько штаб-офицеров, ещё двое моряков, две дамы, видимо, жёны кого-то из них. Кондратенко не было.

Стессель шагнул ко мне навстречу с распростёртыми объятиями.

— Николай Иванович! Дорогой! С приездом в нашу провинциальную глушь!

Я наклонил голову, пожал ему руку.

— Анатолий Михайлович. Благодарю за приглашение.

— Бросьте, бросьте. Какие там благодарения. Мы Вас ждали, и Вы приехали, и это всё, что нам нужно. Прошу к столу, господа.

Сели за стол. Меня посадили справа от Стесселя, Вера Алексеевна — слева от него, Витгефт — справа от меня. Прислуживало шестеро вестовых в белых перчатках. Подавали хорошо: устрицы из Шанхая (привозили льдом, специально), белый рыбный суп, фазанов, шампанское двух сортов. У Стесселя стол держался по-петербургски.

Разговор за столом шёл общий, рассеянный. Говорили о петербургских новостях (Вера Алексеевна получала газеты с запозданием в две недели и делилась с дамами), о морозах (январь в Артуре был холоднее обыкновенного), о японцах. По японцам говорили обтекаемо. Стессель повторял две фразы: «мы их шапками закидаем» и «они до нас не доберутся, у нас тут не Сахалин». Витгефт молчал; на «шапками закидаем» он один раз чуть заметно поморщился. Этот морщительный поморщил его в моих глазах поднял.

Часа полтора шёл лёгкий пустой разговор. Я отвечал коротко, не споря и не возражая. Я знал, что Стессель ждёт от меня обращения по важному, и я этого обращения не сделаю — потому что мне с ним обращаться по важному незачем. Я к нему приехал из вежливости. Завтра в десять я буду у Кондратенко, и там начнётся настоящее.

К десерту Стессель, видимо, понял, что важного я не выкажу. Он перегнулся ко мне и сказал тише:

— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос. Если позволите.

— Прошу, Анатолий Михайлович.

— Скажите, голубчик. У Вас в крае с китайским населением как? Лояльно?

— Лояльно, Анатолий Михайлович. Совершенно. У меня в Хабаровске и Благовещенске за последние два года никаких эксцессов с китайцами не было. Они работают, торгуют, платят казённые пошлины. Их старшины приходят ко мне с поклонами на Рождество и на Пасху. Это люди обыкновенные, мирные. Я их в случае войны рассматриваю не как угрозу, а как опору.

Стессель помолчал.

— А у нас тут, в Артуре, у меня к ним некоторое недоверие. Я их подозреваю в шпионаже. Я Вере Алексеевне, — он на жену кивнул, — уже три раза предлагал выслать всех китайцев из Нового Города и из Старого. Чтобы был чистый русский тыл.

— И что Вы их пока не выслали?

— Витте препятствует. Он мне через своего человека в Дальнем передал, что выселение китайцев нанесёт удар по торговле, а торговля у нас тут, как Вы понимаете, держится на них. Я Витте обыкновенно слушаюсь, потому что он у государя в фаворе. Но если японцы высадятся, я их выселю одним росчерком.

Я наклонил голову.

— Анатолий Михайлович. Я Вам по своему опыту скажу одно. Я в девятисотом году в Благовещенске видел, как выселение китайцев в военной обстановке оборачивается. Это была одна из самых тяжёлых страниц моей жизни. У меня перед глазами стоят дети в холодной воде. Я Вам не советую. Я Вам очень прошу не советую. Если у Вас под Артуром появится японский разведчик, поймайте его и повесьте. По одному. Это понятно и нужно. А две-три тысячи мирных китайских торговцев и грузчиков высылать всех под одно подозрение — это поставит Вас в обстановку, в которой у Вас за спиной будут не подозрения, а реальные враги. Сейчас они Ваши соседи. Не делайте их Вашими врагами.

Стессель посмотрел на меня. У него на красном лице появилось что-то непонимающее. Он привык, что генералы, приезжающие к нему в Артур, либо молчат, либо хвалят. Что я ему буду возражать по конкретному вопросу, причём с реальным опытом за спиной, он не ожидал.

— Гм, — сказал он. — Ну, Николай Иванович. Я Вас услышал. Я подумаю.

— Спасибо, Анатолий Михайлович.

Витгефт справа от меня тихо постучал ложечкой по чашке. Я повернулся к нему.

— Вильгельм Карлович. Что?

— Простите, Николай Иванович. Я хотел только сказать, что разделяю Вашу точку зрения. По флоту у меня среди матросов есть несколько китайцев-кочегаров и кок-китаец на «Цесаревиче». Они на эскадре служат третий год, лояльны, в деле проверены. Снять их в самое горячее время по общему подозрению — это значит ослабить экипажи и оскорбить людей.

Стессель уже начал багроветь. Но к Витгефту он не мог так же огрызнуться, как ко мне; Витгефт был контр-адмирал и в данный момент исполнял командующего эскадрой.

— Вильгельм Карлович, Николай Иванович, — Стессель махнул рукой, — я Вас обоих услышал. Я ничего ещё не решил. И не решу до поры. Дамы и господа, — он повысил голос, — прошу в гостиную. Кофе.

Все встали. Я подошёл к Витгефту.

— Вильгельм Карлович. Благодарю.

— Не за что, Николай Иванович. Это очевидное.

— У меня к Вам частная просьба. Завтра я буду занят с Кондратенко. Если у Вас послезавтра найдётся для меня полчаса, я бы хотел зайти к Вам на эскадру. Без свиты, без объявления. Просто поговорить.

Витгефт посмотрел на меня внимательно.

— Найдётся. В одиннадцать утра удобно?