В Пограничной я переночевал. Утром первого февраля поезд пересёк китайскую границу. Документов на границе ни у кого не спросили — мы шли через свою зону.

К вечеру первого мы пришли в Маньчжурию-станцию. Это было — большое узловое поселение, выросшее за десять лет вокруг депо, в одной версте от старого китайского городка Маньчжурии. Тут стояли — наши казармы охранной стражи, контора Общества КВЖД, телеграф, пакгаузы. На путях — пять эшелонов с войсками, идущих на восток, к Харбину и далее. Здесь у меня была короткая встреча — с начальником охранной стражи на участке, полковником Мищенко.

Мищенко я знал — заочно, по бумагам. Это был — донской казак, лет за пятьдесят, среднего роста, с круглым красным лицом и с длинными чёрными усами. В формуляре у него стояло: участник кавказской и среднеазиатской служб, в охранной страже с самого её учреждения в девяносто седьмом. Сейчас, в условиях войны, его страже предстояло — играть роль кавалерийского корпуса при Маньчжурской армии Линевича; об этом мы с Линевичем переписывались ещё осенью.

Мищенко встретил меня на вокзале, козырнул.

— Ваше высокопревосходительство.

— Павел Иванович. Здравствуйте. Не возражаете, если я к Вам в контору на полчаса заеду?

— Прошу.

Мы поехали — в небольшой деревянной конторе охранной стражи у вокзала, с маленьким кабинетом, где на стене висела карта участка дороги и фотография государя императора. Мищенко по дороге успел распорядиться о чае. Чай подали в больших жестяных кружках, по-походному, без изящества. Я это оценил.

— Павел Иванович. Я к Вам с одним вопросом. И с одной просьбой.

— Слушаю.

— Вопрос: что у Вас на участке за прошлый месяц по диверсиям? Что-нибудь было?

Мищенко чуть наклонил голову.

— Было, ваше высокопревосходительство. Не крупное, но было. Двенадцатого января — попытка поджога складов в Якши. Поймали троих, оказались — китайцы из Хайлара, наняты неизвестными за деньги. На допросе не запирались, но и заказчиков назвать не могли — деньги им принёс посредник, его описать смогли, но он, видимо, уже за границей. Двадцатого — обрыв телеграфного провода между Хайларом и Бухеду. Восстановили за восемь часов. Двадцать пятого — двое в форме железнодорожников пытались пройти в депо в Хайларе ночью, окликнуты часовым, бросили оружие, бежали, один убит, второй ушёл. У убитого нашли — японскую морскую кокарду в кармане. Запрятанную. Это были не китайцы, ваше высокопревосходительство.

Я кивнул.

— Японцы?

— Скорее всего. С Корейской стороны. Их в последние месяцы по нашей зоне просачивается — десятки, может, сотни. Маленькими группами. С деньгами. Нанимают местных, или сами по два-три человека делают мелкую работу.

— Что Вы для этого предпринимаете?

— Удвоил караулы на станциях. Удвоил наряды у депо. У всех мостов поставил круглосуточно. У Хайлара и Бухеду — отдельные дозоры. По соглашению с китайскими старшинами в окрестных деревнях — премия за поимку чужих. Уже двух взяли по этой линии.

— Хорошо. И теперь — просьба. Я Вам её скажу прямо. Я уверен, что в ближайшие месяцы давление по диверсиям усилится. Японцы попробуют — не отдельные акты, а систему: одновременно по разным точкам, чтобы у Вас одновременно горело в нескольких местах. Связь, мосты, склады. Цель — задержать переброску войск к Линевичу хотя бы на сутки-двое в критический момент.

Мищенко кивнул, как человек, который и сам это давно знал, и которому приятно слышать подтверждение от старшего.

— Это, Ваше высокопревосходительство, у меня уже месяца два — главный мой страх.

— Поэтому моя просьба. Заведите у себя — параллельную сеть. Не охранную, не служебную. А агентурную, на китайских и корейских деньгах. Платите хорошо. По каждому участку — двое-трое местных, не связанных между собой, не знающих друг друга. Они Вам будут доносить о чужих в деревнях, о незнакомых в постоялых дворах. Не для арестов — для предупреждения. Если Вам в одном месте за неделю до большой работы донесут «приехали трое из Кореи, остановились у такого-то», Вы успеете подготовиться.

— Это, Ваше высокопревосходительство, мне с моими служебными суммами не потянуть. У меня охранная стража — на государственном пайке. Денег на агентуру — отдельно не выдают.

— Деньги я Вам найду. С Селиванова получите по тёплой переписке. Десять тысяч в месяц на ближайшие полгода. Расписок не нужно, отчёта подробного не нужно, мне в конце месяца достаточно короткой записки — «получено, израсходовано». На сумму я Вам верю.

Мищенко посмотрел на меня. У него на лице — впервые за разговор — появилось что-то живое, не служебное.

— Ваше высокопревосходительство. У меня этой суммы хватит на хорошую сеть по всему участку. Я её — за месяц подниму. И я Вам — что докладывать буду, докладываю — Селиванову же, или Вам прямо?

— Селиванову. Я в дороге.

— Слушаюсь. И — позвольте сказать. Я три года просил у Витте суммы на это. Витте мне — по своей бережливости — отказывал. Не из недоброжелательности, а из обыкновенной — он считал, что охранная стража есть военная сила, а агентура — это другое ведомство.

— Витте — формально прав. Это другое ведомство. Но другого ведомства у нас на КВЖД нет, а у Вас есть глаза, и без них мы не справимся. Поэтому — будем считать, что в этом одном случае мы Витте обошли.

Мищенко усмехнулся.

— Будем считать, ваше высокопревосходительство.

Мы простились на крыльце конторы. Мищенко проводил меня до вагона. На прощание я ему сказал — тише, чтобы только он слышал:

— Павел Иванович. И ещё одно. Если у Вас в Вашей сети появятся сведения не только о японцах, а о чём-нибудь — необыкновенном. О людях, которые ходят с большими деньгами и не похожи ни на японцев, ни на наших. Особенно — около Хайлара и Цицикара. Дайте мне знать. Лично.

Мищенко посмотрел на меня внимательно. Поклонился.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я сел в вагон. Поезд тронулся.

Северцов, который во время разговора с Мищенко сидел в общем салоне над бумагами, посмотрел на меня, когда я вернулся в купе.

— Николай Иванович. Извините, что спрашиваю. Десять тысяч в месяц на агентуру — это серьёзная сумма. Селиванов выдаст?

— Выдаст, Сергей Андреевич. У нас в окружной казне на чрезвычайные расходы заложено сто шестьдесят тысяч на этот год, я их с осени держу нетронутыми. Эти десять тысяч в месяц у нас — четыре процента того фонда. Селиванов это знает. Я ему ещё в декабре говорил: к Мищенко пойдёт. Он ждал.

Северцов кивнул. Подумал.

— А последняя фраза — про необыкновенных людей с большими деньгами?

Я посмотрел на него. Северцов за три года научился задавать мне такие вопросы, на которые мне отвечать не хотелось, и я каждый раз ему отвечал.

— Сергей Андреевич. Я Вам сейчас не скажу. Но запомните: если когда-нибудь Мищенко мне пришлёт что-нибудь по этому пункту — я Вам это покажу. И тогда мы будем говорить.

Северцов посмотрел на меня ещё секунду. Кивнул.

— Хорошо, Николай Иванович.

И вернулся к бумагам.

Я лёг на диванчик. Закрыл глаза.

Я Мищенку, конечно, не на японцев настроил. Японцев он и так найдёт, для этого ему мои советы не нужны. Я его настроил на тех, кого я и сам пока не видел, но о ком уже знал по гольдмановской записке. Третьи люди. Частные деньги. Безобразовский след, может быть, ещё что-нибудь поглубже. Если эти люди работают по КВЖД — а они должны работать, потому что КВЖД для них и есть та точка, через которую вся их концессионная история кормится, — то у Мищенки в его новой сети это рано или поздно высветится. И тогда я через одного полковника охранной стражи в Маньчжурии-станции получу первые ниточки к тому, что у меня в Петербурге пока висит в воздухе.

Я в этом не торопился. Я только что подсадил семя. Прорастёт оно — за месяц или за год, неважно. Главное — оно есть.

Я лежал и слушал, как стучат колёса по мёрзлым рельсам.

Между Маньчжурией-станцией и Харбином мы шли двое суток.