Именно в этой тишине послышался грохот копыт. Клауд ворвался во двор на взмыленном коне, его плащ развевался, лицо было искажено тревогой. Увидев дым, баррикады, кровь на камнях, он соскочил с седла и, не замечая никого, бросился искать ее.

И нашёл, стоящую у пушки. Ее плащ был в грязи и копоти, волосы растрепались, на щеке — чёрная полоса от пороха, а на руках — засохшая кровь. Но она стояла прямо, и ее глаза горели усталым, но ясным огнем.

Он преодолел расстояние между ними за три шага и схватил ее за плечи, сжимая так, что кости хрустнули.

— Ты сошла с ума?! — его голос сорвался на крик, в нем была вся накопившаяся за бешеную скачку ярость страха — Ты должна была сидеть в замке! Ты…

Он замолчал, вдруг увидев все. Увидел организованную помощь раненым у стен, увидел стражников, смотрящих на нее с уважением, увидел разбитый таран у ворот и пушку, из которой стреляли. Его взгляд медленно вернулся к ее лицу.

Ярость в его глазах растаяла, сменившись немым изумлением. Руки на ее плечах разжались, превратив хватку в почти невесомое прикосновение.

— Ты командовала обороной? — спросил он тихо, не веря.

Она кивнула, и вдруг вся адреналиновая броня покинула ее. Ноги подкосились. Он поймал, не дал упасть, прижал к себе, чувствуя, как она вся дрожит от перенапряжения.

— Дура! — прошептал он уже совсем иначе, губами в ее волосы. — Думаешь, они бы без тебя не справились? Бесстрашная, безрассудная дура!

— И это вместо спасибо? — обиженно пробубнила она ему в плечо.

— Благодарю! Спасибо, что жива.

И в тот момент, держа ее, чувствуя запах дыма и крови в ее волосах, Клауд понял, что гордится ею так, как не гордился ни одной своей победой на поле боя. Его жена, его прекрасная, изнеженная барышня, оказалась тигрицей, способной встать у руля в шторм. И это открытие потрясло его до глубины души.

Через неделю после этого происшествия двор огласился стуком колес кареты, прибывшей со стороны столицы.

Мегана выбежала на крыльцо. Дверца распахнулась, и из экипажа буквально вылетела Сесилия. Лицо служанки было заплаканным, а платье помятым от долгой дороги.

— Барышня! Ой, то есть, Ваше Высочество! Моя госпожа!

Сесилия бросилась к ней, и упала в объятия, рыдая навзрыд,

— Я думала, вас тут в темнице гноят! Я как услышала про замужество, как узнала про этот страшный замок… Еле умолила отпустить меня к вам!

Мегана прижимала к себе теплую, родную Сесилию, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы радости. Кусочек ее дома, ее единственная настоящая подруга, была здесь. Живая и здоровая.

— Не плачь, Сеси, все отлично! — шептала Мегана, гладя ее по спине — Я хозяйка здесь. Меня никто не обижает. И тебя не обидят!

Сесилия, всхлипывая, отстранилась и суетливо полезла за пазуху своего дорожного плаща.

— Я так рада, барышня! А у меня для вас письмо. От вашего батюшки. Он места себе не находил, когда вас увезли.

Мегана взяла плотный конверт, скрепленный сургучной печатью с гербом Файрисов. Письмо от отца. Ниточка в ту жизнь, которую она так отчаянно пыталась спасти.

Знакомый, немного размашистый почерк отца на сложенном пергаменте заставил ее сердце болезненно сжаться от тоски по дому.

Она вскрыла печать дрожащими пальцами. Отец писал, как сильно он скучает, и как переживал из-за ее скоропалительной, тихой свадьбы. Но сквозь эту тревогу проступала и робкая, отцовская гордость. Его старшая дочь, его своенравная Мегана, стала женой принца и полноправной хозяйкой огромного замка.

Он писал, что верит в ее ум и стойкость. Надеялся, что она уже освоилась с новой ролью, уверенно взяла в руки управление поместьем, и снискала уважение слуг. Каждая строчка дышала любовью и наивной, светлой верой в то, что у нее все хорошо. Он желал ей покоя и надеялся, что супруг относится к ней с тем уважением и нежностью, которых она заслуживает.

Читать эти полные любви слова, было и грустно, и приятно. Она бережно погладила лист бумаги: ее отец был жив, он был в безопасности и гордился ею. И чтобы его надежды однажды стали правдой, она должна была выдержать все, что приготовила ей судьба.

И, еще один кульбит судьбы — с той же почтовой каретой, в которой приехала Сесилия, пришло письмо и от Марианны

Письмо было просмотрено, без сомнения, Клаудом или Греттой, и передано ей с тем же безразличным видом, с каким подавали ужин. Мегана с жадностью набросилась на него, как голодный на корку хлеба. Письма были ее единственной связью с внешним миром, с той жизнью, которая осталась в прошлом.

Марианна писала о пустяках: о новых платьях, о скучных приемах, о доброте принца Эдмона,который был нежен и внимателен. И том, что она теперь официальная невеста наследного принца, а Анетта осталась фрейлиной принцессы Изабеллы.

А потом, в конце, словно невзначай:

"…говорят, король всерьез рассматривает предложение хана Карнии. У хана уже две жены, но он хочет породниться с нашей династией. Бедная Изабелла! Она так плачет, но король считает, что это необходимо для мира на границах. Разве это справедливо?"

Буквы поплыли перед глазами Меганы. Изабелла. Хрупкая, добрая, солнечная Изабелла. Третьей женой старого, грубого хана в далеких, чуждых степях. Это не свадьба, а ссылка. Пожизненная. Смерть при жизни.

В прошлой жизни она мало думала о судьбе принцессы, поглощенная своими амбициями и борьбой с врагами. Теперь же образ Изабеллы с ее теплой, искренней улыбкой, встал перед ней, и жалость, острая и жгучая, пронзило ее. Может быть, она могла бы что-то сделать для принцессы?

Мысль была безумной. Она сама была практически узницей, под надзором мужа, вдали от столицы и дворца. Какое влияние она могла иметь?

Но бездействие было невыносимо.

Она написала ответ Марианне, осторожный, полный общих фраз, но в конце добавила: "Передай принцессе Изабелле, что я думаю о ней и молюсь за ее счастье. Если бы я могла, я бы приехала ее навестить".

Она не надеялась ни на что.

Между тем, Сесилия совершенно освоилась в замке. Казалось, она была создана для такой жизни, полной скрытых течений и четкой иерархии. Ее природная сообразительность и врожденное чувство такта сделали свое дело очень быстро.

Она подружилась с Греттой, что само по себе было достижением. Суровая экономка, видевшая на своем веку десятки служанок, поначалу смотрела на провинциалку с недоверием. Но Сесилия не лезла в ее владения, не спорила о методах ведения хозяйства. Вместо этого она с искренним интересом расспрашивала о традициях замка, а однажды, когда у Гретты разболелась старая травма спины, тихо и умело приготовила ей разогревающую мазь по рецепту своей бабушки-травницы. Лед был растоплен. Теперь они могли часами обсуждать запас провизии, лучшие способы выведения пятен с бархата или делиться новостями, принесенными с рынка. Гретта, в свою очередь, стала для Сесилии неофициальным проводником в служебных коридорах.

Но она подружилась не только с экономкой. Сесилия знала по именам всех конюхов и кухонных мальчишек, умела вовремя поднести кружку воды садовнику в зной, и никогда не забывала передать поклон от его жены из деревни. С поварами она говорила на их языке — о степени жара в печи и секретах соуса. Со стражниками — с почтительным, но не раболепным вниманием, всегда помня, у кого сегодня именины, или чей сын пошел в ученики к кузнецу. Она не старалась понравиться — она искренне интересовалась людьми, и они чувствовали эту подлинность.

И теперь она командовала другими слугами не хуже хозяйки. Её приказы никогда не были резкими или высокомерными. Это были спокойные, четкие указания: «Марта, пожалуйста, проверь, готовы ли покои к возвращению господина. Свечи в канделябрах нужно заменить, я заметила нагар». Или: «Томас, после обеда, будь добр, отнести эти книги в библиотеку, госпожа просила их расставить по полкам». В ее голосе звучала непоколебимая уверенность в том, что ее распоряжение будет выполнено, и эта уверенность передавалась окружающим. Она стала незаменимым звеном между волей Меганы и ее исполнением, своего рода тихим, но эффективным управляющим внутренними делами.