— «Ирония судьбы, не правда ли? Кинжал, который вы мне прислали, чтобы я покончил с собой… Теперь я возвращаю подарок. Ваше Величество, вы должны выбрать…»

Тот давний ночной визит, тот сокрушительный отказ, и то презрение посеяли в ее душе семя всепоглощающей, болезненной страсти, которая переплелась с ненавистью и выросла в нечто чудовищное. И в итоге привела их обоих к тому роковому поцелую в малой гостиной, где их губы встретились в последний раз, смешав яд, кровь и невысказанную, искалеченную любовь.

После истории с серьгами атмосфера во дворце стала еще тяжелее. Даже воздух казался густым, тягучим, как патока, пропитанным невысказанными угрозами и пристальным вниманием. Анетта, оставшись в одиночестве, замкнулась в себе, но ее спокойствие было страшнее прежней активности. Она наблюдала. И Мегана чувствовала ее взгляд на своей спине — холодный, неумолимый, как прицел арбалета.

Но настоящая буря назревала в другом месте.

Интерес Эдмона к Мегане еще больше окреп. Теперь он видел в ней не просто загадочную провинциалку, а жертву интриг. Его знаки внимания стали еще настойчивее.

Он искал встреч с ней в библиотеке, «случайно» оказывался рядом во время прогулок, посылал цветы...

А принцесса Изабелла, однажды за чаем, с улыбкой заговорщицы сказала Мегане:

— Брат будет говорить с отцом. Он решил! Выбрал невесту. И это ты! Эдмон говорит, что только рядом с тобой чувствует покой. И что ты сильная. Сильнее, чем кажешься.

Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Меганы. Покой? Сила? Ему опять нужна нянька?

Отчаяние сжало ее горло. Она не может снова стать его женой. Не может снова надеть эту проклятую корону, которая притянет к ней ненависть, бунт и смерть. Не может обречь на гибель отца, Сесилию, Марианну… Даже эту глупую, жадную Олену.

Мысли метались, как мыши в западне. Бежать из дворца теперь, после всего, было невозможно — за ней бы устроили настоящую охоту. Отказать принцу публично? Оскорбить будущего короля? Это означало бы опалу для всего ее рода.

И тогда, в отчаянии, родился план. Безумный, грязный, отвратительный. План, до которого могла додуматься только та, прежняя Мегана, не брезгующая никакими средствами.

У той Меганы он и родился. Только тогда в уравнении были другие переменные.

У нынешней Меганы не оставалось выбора.

Как тогда, так и сейчас это была ложь. Гнусная, подлая ложь. Нынешняя так еще хуже, потому что не имела под собой никаких оснований. Но это был ее единственный шанс.

Она отпросилась у госпожи Клариссы, сославшись на головную боль, и вместо того чтобы отправиться в свою комнату, вышла на улицу, и свернула в боковую аллею, ведущую в покои королевы.

Королева Терезия, жена старого короля, мать Эдмона и мачеха Клауда, ненавидела обоих сыновей по-разному. Эдмона — за его слабость и болезненность, которые позорили династию. Клауда — за то, что он был живым напоминанием о ее более красивой сопернице, и за его непоколебимую силу, перед которой она чувствовала себя беспомощной.

Этим Мегана и решила воспользоваться. Она попросила служанок доложить старшей фрейлине королевы, что ей нужно срочно сообщить королеве сведения, касающиеся принца Клауда. Ее расчет был прост — Терезию должны заинтересовать новости о Клауде, могущие быть полезными. И Мегана оказалась права: ее провели в будуар королевы — комнату, утопавшую в тяжелом бархате, и запахе ладана, смешанном с ароматом лекарственных трав.

Королева сидела у камина, хотя на дворе было лето.

Она была еще красива, но красота ее была острой, ядовитой, как у тропического цветка. Ее глаза, того же светло-голубого цвета, что и у Эдмона, и у их родственницы Анетты, холодно оценили Мегану.

— Барышня Файрис! — надменно произнесла она — Если вы побеспокоили меня из-за каких-нибудь пустяков, то я прикажу вас высечь. Говорите!

Мегана опустилась в глубокий, почти падающий реверанс. Голос ее, когда она заговорила, был тихим, дрожащим, полным слез.

— Ваше величество… я пришла просить… нет, умолять вас!... о милости. О защите.

Королева приподняла тонкую, выщипанную бровь.

— Защите? От кого?

— От от принца Клауда.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Интерес, живой и хищный, вспыхнул в глазах королевы.

— Объяснитесь!

Мегана сделала вид, что борется со слезами, прикрыв лицо руками.

— В ту ночь… в пещере… Он… овладел мной. Насильно.

Она выпалила это одним духом, словно стыдясь произносить слова. Ее тошнило от отвращения к самой себе, но она продолжала, глядя в ковер у ног королевы.

— Я пыталась сопротивляться… но он был так силен… А потом, когда пришли стражники… они видели… видели нас… Он пытался меня задушить, чтобы я молчала…

Однажды Мегана уже произносила перед королевой почти такую же речь, с такими же слезами и рыданиями. Только без насилия и удушения. И речь тогда шла об Эдмоне. И еще разница — Эдмон действительно овладел ею, хотя она соблазнила его сама. А Клауд нет.

Она рисковала, очень рисковала. Королева могла не поверить, и отправить ее на осмотр к докторам.

Сейчас, в отличие от случая с Эдмоном, ее тело было девственным.

И Мегана торопливо добавила:

— Когда меня осматривал доктор, он видел... Синяки на моей шее, и на ногах. И по всему телу.

Королева медленно, словно наслаждаясь каждым моментом, поднялась с кресла. Ее лицо озарилось страстным, почти блаженным выражением. Здесь было все, чего она желала: грязный скандал, пятно на репутации ненавистного пасынка, и возможность насолить Эдмону, который не слушал мать, и выбрал не ту девушку.

— Доктор подтвердит? Стражники подтвердят? — спросила она, и в ее голосе звучала сладость.

— Они видели, как он лежал на мне. И как я пыталась вырваться. И в его руке была моя сорочка. Он вырвал ее у меня.

— Ваша сорочка? — королева улыбнулась, и улыбка эта была подобна лезвию — Та самая, что он вам потом так любезно вернул? О, как трогательно.

Мегана вздрогнула. Она забыла, что королева могла знать об этом. Дворец — улей сплетен.

— Он вернул ее, чтобы, показать свою власть. Свое презрение.

— Разумеется! — произнесла королева, подходя ближе.

Ее взгляд скользнул по Мегане, словно оценивая товар.

— И что же вы хотите, дитя мое? Правосудия? Казни для принца? Это маловероятно.

— Нет! — Мегана упала на колени, схватив край королевского платья.

Игра была отвратительной, но она играла ее от всего сердца, потому что на кону была ее жизнь.

— Я хочу уйти в монастырь. Подальше от него. Пожалуйста, ваше величество, позвольте мне удалиться от двора! Я не могу выйти замуж за принца Эдмона, будучи оскверненной.

В тот раз она тоже лепетала про монастырь, зная, что Эдмон ее не отпустит.

Королева замерла, и в ее глазах засверкали искры настоящего, дикого восторга. Ее мысли, казалось, были написаны на ее лице. Не только опозорить Клауда. Но и разрушить планы Эдмона! Лишить его выбранной невесты самым унизительным для мужчины способом! Чтобы в дальнейшем слушал мать, и не смел своевольничать!

Это был двойной удар. Идеальный.

— Разумеется, не можете! Встаньте, дитя! — сказала она, и голос ее стал почти ласковым — Вы страдали достаточно. Мы во всем разберемся.

И велела фрейлинам:

— Найти, и привести ко мне тех самых стражников! И позовите дворцового доктора!

Затем королева устроила Мегане допрос с пристрастием. Она требовала подробностей. Как именно он ее схватил? Где и как ее трогал? Что говорил? Порвана ли была ее одежда? Она хотела знать такие подробности, что Мегану коробило от стыда и отвращения.

Но она отвечала. Она знала, что говорить. Что и как мужчины делают в моменты интимной близости.

Королева, казалось, получала от допроса удовольствие.

— Идите, отдыхайте! — наконец, сказала она, и Мегана отправилась к себе.