И все же, она ловила себя на том, что ее взгляд сам ищет в толпе придворных его высокую, прямую фигуру. Что на скучных приемах она следит за ним краем глаза, отмечая, как он отстраняется от шумных групп, как его черные, всегда чуть насупленные брови сходятся, когда кто-то говорил то, что ему не нравилось. Как едва заметно усмехался, когда слышал глупости.

Она ждала этих редких, мимолетных встреч в коридорах, где он, застигнутый врасплох, делал шаг в сторону и кланялся, и на мгновение их взгляды встречались. В его глазах не было ни капли тепла, только глубокая, непроницаемая тьма. И это сводило ее с ума. Потому что все остальные мужчины смотрели на нее с жаром, с желанием, с мольбой. А он — как на проблему.

И однажды, возвращаясь с прогулки в саду, где она в очередной раз увидела его, Мегана с внезапной, ослепляющей ясностью поняла. Она не просто замечает его. Она ждет этих встреч. Ее сердце, холодное и расчетливое, делало странный, непонятный скачок при виде него. Это было не похоже на ту простую, животную страсть, которую она испытывала к Эрику. Это было что-то острее, жарче, и опаснее. Что-то, что смешивалось с нестерпимым любопытством. Она не могла его понять и разгадать, и это волновало до мурашек.

И тогда в ее голове, отточенной годами интриг, созрел план. Безумный, дерзкий, идеальный. Заполучить его. И как союзника — его молчаливая сила, его таинственное влияние, его армия были бы бесценны в ее борьбе за абсолютную власть. И как любовника. Представить, как этот ледяной камень растает под ее прикосновениями, как эти строгие губы разомкнутся для поцелуя… Этот образ, эта картина заставляли ее сердце биться чаще, а тело трепетать.

Когда Клауд оставался во дворце (что случалось редко), он жил в дальних гостевых покоях, в крыле, почти заброшенном и вечно продуваемом сквозняками. Туда королева и отправилась той ночью.

О, как стучало ее сердце в предвкушении! Она стояла перед зеркалом в своих покоях, перебирая наряды. Что надеть? Изысканное платье? Прозрачные шелка?

Замерла на минуту, вспомнив вдруг про Эрика. Она легко бы поменяла его любовь на любовь Клауда, но…Две армии лучше, чем одна. И она решила не отталкивать и генерала.

В конце концов, в порыве дерзости, граничащей с безумием, она выбрала самый простой и самый откровенный вариант. Сняв с себя все, она накинула на голое тело длинный плащ из тяжелого черного бархата, подбитого шелком. Только плащ. И больше ничего.

Она не надела никаких украшений, только распустила волосы, и они черным водопадом спадали на плечи. И Духи — тяжелые, пряные, с ноткой пачули и страсти.

Она кралась по спящим коридорам, как призрак, и плащ шелестел за ней.

Отшельник встретил королеву в маленькой гостиной своих покоев, и был полностью одет. В простых темных штанах и белой рубашке, расстегнутой у горла.

Он стоял у камина, где тлели последние угли. Увидев ее в дверном проеме, он не вздрогнул, не изменился в лице.

— Ваше Величество! — его голос был ровным, без тени удивления — Что привело вас в столь поздний час?

В ответ она улыбнулась — томно и загадочно.

— Неужели нельзя просто навестить одинокого принца? Дворец такой большой, а ночи такие длинные и скучные…

Мегана сделала шаг внутрь, позволив плащу чуть приоткрыться, обнажив стройную ногу. Она начала флиртовать — отчаянно, смело, с наглой самоуверенностью, которая никогда прежде ее не подводила. Она ходила по комнате, и ее движения были плавными, соблазнительными, как у пантеры.

— Вам не должно быть скучно, ваше величество! — ответил он, не двигаясь с места.

Его лицо оставалось непроницаемой маской.

— У вас есть король. И, как я слышал, не только король.

Это был укол. Прозрачный намек на Эрика, и на других ее фаворитов. Мегана пропустила его мимо ушей, приняв за ревность.

— Король спит. А другие… — просто развлечение. Они не интересны. Не так, как вы, принц.

Она подошла к нему вплотную, заглядывая в лицо. Она видела свои отражения в его черных глазах — два маленьких, пылающих огонька безумия и желания. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот странный, горьковатый запах, который всегда был с ним — смесь кожи, старого пергамента и холодного железа.

Ей бы тогда понять, что лучше остановиться. Увидеть лед в его взгляде, абсолютное отсутствие ответного огня. Но она была так уверена в себе! Так привыкла, что любой мужчина, который ей нравился, падал к ее ногам. Она была королевой. И она была красива.

Не в силах больше сдерживать нетерпение, она сделала последний, роковой шаг. Легким движением плеч она сбросила плащ. Бархат соскользнул на пол бесшумным черным облаком.

Она стояла перед ним обнаженная, в свете угасающего огня камина, сознавая всю свою ослепительную, дерзкую красоту. Ее кожа мерцала, как перламутр, грудь высоко вздымалась от волнения. Она дала ему секунду — всего одну секунду — чтобы ошеломиться, чтобы в его глазах наконец вспыхнул тот самый огонь, которого она так жаждала.

Но в его глазах не вспыхнуло ничего. Только тьма стала еще гуще, еще холоднее.

Не давая ему опомниться (как она думала), она обвила его шею руками, прижалась всем телом к его груди и поцеловала. Ее губы, опытные и жадные, искали ответа на его неподвижных, холодных устах.

Ответа не последовало.

Вместо этого его руки, сильные и жесткие, как стальные тиски, схватили ее за плечи и грубо, без тени церемоний, оттолкнули.

Мегана, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и упала на толстый ковер. Удар был не больной, но унизительный. Она лежала, ошеломленная и голая, смотря на него снизу-вверх.

Клауд стоял над ней, как бог возмездея, и его лицо, наконец, ожило. Но не страстью, а презрением, которое жгло сильнее, чем если бы он дал ей пощечину.

— Где предел вашему бесстыдству? — произнес он тихо, и каждый звук падал, как капля яда — Королева, которую в народе называют похотливой. Вы думаете, я не вижу, как вы играете с моим братом? Как вы позорите его своими похождениями? И не только его! Бедная моя страна!

Он сделал шаг назад, как будто боялся запачкаться от одного ее присутствия.

— Я убил бы вас за то, как вы поступаете с королем и страной. И убью. Когда придет время.

Мегана лежала перед ним, голая, уничтоженная, парализованная стыдом. Ее тело, которое только что пылало от желания, теперь холодело от унижения. Она, королева Мегана, была отброшена, как потаскуха! Он смеялся над ней! Он презирал ее!

Наконец, она вскочила, схватила плащ, накинула его на себя, не глядя на него, и выбежала из комнаты. Она бежала по темным коридорам, и ее трясло — от стыда, от бешенства, от беспомощной ярости.

Вернувшись в свои покои, она заперлась, упала на кровать и застонала — не от боли, а от невыносимого унижения.

Она хотела приказать арестовать его! Казнить! Но как? Как назвать причину? «Он отказал королеве, когда она пришла к нему ночью голая»? Она станет посмешищем всего королевства. Ее и так уже называли развратницей.

Кстати, такое отношение к ней подданных стало откровением. Она думала, ее любят…

Она решила отомстить иначе. Тихо, подло, так, как часто расправлялась с врагами. Подослать к нему убийц. Самых лучших, самых дорогих.

Но Клауд уехал из дворца на рассвете, и больше не возвращался в столицу, пока она была у власти. А убийцы, посланные вдогонку, исчезали бесследно. Или их находили позже с перерезанными глотками в придорожных канавах.

Бессильная ярость кипела в ней, отравляя разум. Но самое ужасное, что любовь к этому человеку не прошла даже после того, что он сделал. Она превратилась в одержимость.

И тогда, в порыве этой черной, неконтролируемой страсти, этой любви-ненависти, она отправила ему подарок. Кинжал. Небольшой, изящный, с позолоченной рукоятью, украшенной ее личной эмблемой — плющом, обвивающим меч. И записку, написанную ее изящным почерком: «Убейте себя сами. Или вас повесят на собственных воротах. Выбор за вами».

Он не просто проигнорировал угрозу. Он сохранил кинжал. И год спустя, в последние минуты ее жизни в той, первой реальности, он вернул ей этот подарок, вложив его ей в руку. И произнес почти те же слова, что были в ее записке: