Зал Танцев — просторный, с паркетом, натертым до зеркального блеска, где меланхоличный скрипач выводил ритмичные мелодии. Здесь царила Катрин, дочь герцога Севра. Высокая, статная, с осанкой лебедя, она двигалась с врожденной грацией.

Мегана, помня каждое па, нарочно спотыкалась о собственные ноги, делая вид, что путает шаги.

"Осторожнее, дорогая! — говорила Катрин, ловя ее с фальшивым участием — Кажется, дворцовый паркет более скользкий, чем грунтовые дорожки в ваших краях".

А потом был Парк. Бескрайний, ухоженный: идеальные геометрические клумбы, стриженые живые изгороди, белоснежные мраморные фонтаны, бившие хрустальными струями. Прогулки здесь были обязательным ритуалом. Девушки, разбившись на группки, неспешно бродили по аллеям под присмотром госпожи Клариссы. Коалиция Анетты — она сама, Катрин, Элоиза и еще две знатные девицы — держалась обособленно, их тихий смех и перешептывания были барьером, отгораживающим от остальных. Мегана, Марианна и девушки, не принятые Анеттой, поэтому примкнувшие к барышням Файрис, составляли другой островок.

Именно в парке, у фонтана с тритонами, Изабелла, сбросив на минуту маску принцессы, могла схватить Мегану за руку и, указывая на задремавшего на солнышке садовника, прошептать со смешком: "Смотри, точь-в-точь как месье Дюбуа на философии!" Или, найдя необычный цветок, воскликнуть: "О, смотри, какие странные колокольчики!"

Она тянулась к Мегане с детской, непритворной доверчивостью, находя в ней не соперницу, а старшую подругу. Марианна, сияя от счастья, что сестра и принцесса ладят, крепко держалась за Мегану, как за якорь.

И это внимание, эта явная благосклонность Изабеллы, были для Меганы и благословением, и проклятием. Они делали ее мишенью.

Интриги не заставили себя ждать. Они были мелкими, как уколы булавок, но от этого не менее болезненными.

В Зале Этикета, когда госпожа Кларисса отвлеклась, кто-то «нечаянно» толкнул Марианну, и та, пошатнувшись, опрокинула на свое новое лимонное платье графин с розовой водой. Пятно расползлось огромным, нелепым цветком. Марианна замерла, губы ее задрожали, глаза наполнились слезами унижения. Мегана, увидев это, почувствовала, как по жилам ударил знакомый, ядовитый адреналин. Ее пальцы вцепились в складки собственного платья, чтобы не броситься к сестре и не швырнуть в лицо виновнице (это была одна из прихвостней Анетты) отборнейшее проклятие, усвоенное в прошлой жизни от старого солдата из охраны. Она заставила себя выдохнуть.

«Ничего страшного, сестра! — сказала она громко, но ровно — Вода же. Высохнет».

И сама принялась промокать платком пятно, избегая взглядов.

Затем, на уроке истории профессор неожиданно спросил Мегану о торговом договоре с Республикой Венетия.

Мегана, зная тему вдоль и поперек, уже открыла рот, чтобы дать исчерпывающий ответ, но вдруг вспомнила, что не должна этого знать. Они еще не проходили эту тему.

«Простите, господин учитель, мы еще не дошли до этой главы в нашем учебнике!» — произнесла она. Профессор нахмурился, перевел взгляд на Элоизу, которая сидела с невинным видом.

«Я же предупреждала всех вчера о смене темы, барышня Файрис. Видимо, вы были слишком заняты».

Сдержанный смешок пробежал по рядам. Мегана опустила голову, изображая смущение, внутри пылая от бессильной злости.

Ей специально не сказали о новой теме. И не важно, что неправильный ответ был Мегане только на руку. Сам факт сокрытия от нее информации был унизителен.

За обедом их места неизменно оказывались у самого выхода на террасу, где гулял ледяной сквозняк. Марианна постоянно ежилась, пытаясь прикрыть плечи. Мегана молча сносила неудобство, чувствуя, как ее ненависть к этому месту, к этим людям, к самой этой необходимости притворяться, копится, как грозовая туча.

Однажды, вернувшись с прогулки, Марианна, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась у нее на груди.

— За что? За что они так? — всхлипывала она — Мы же никому не делаем зла!

Мегана гладила ее по волосам, глядя в стену пустым, холодным взглядом той королевы, что когда-то приказывала отрезать языки клеветникам. Желание защитить, отомстить, стереть эти надменные улыбки с лиц Анетты и ее клики, было почти физическим. Она едва сдерживалась.

— Они боятся! — прошептала она — Боятся, потому что Изабелла к нам благоволит. Игнорируй их. Они того не стоят.

Но игнорировать не получалось. Каждый день приносил новую мелкую пакость. И с каждым днем маска покорной, глуповатой провинциалки на лице Меганы трескалась все сильнее. Под ней проглядывало иное — усталая, измученная, но не сломленная сила. Сила, которую Анетта, наблюдающая за всем своими ледяными глазами, уже начала замечать. И которая, видимо, начинала ее беспокоить. Потому что глупая девчонка, какой Мегана казалась, давно бы сломалась или нажаловалась. А эта Файрис молчала. И в ее молчании была какая-то опасность.

Однажды Мегана услышала разговор госпожи Клариссы и Анетты.

— Не волнуйся! Эта неуклюжая Мегана Файрис ничего из себя не представляет! — говорила главная придворная дама — Я бы никогда не взяла ее во дворец, если бы не повеление принца Клауда. Я не могла ослушаться.

— Она нравится Отшельнику? — удивилась Анетта.

— Не думаю. Клауд любит... эм... общаться с умными, роскошными женщинами. Скорее, он ее пожалел, и дал шанс. У Его Величества доброе сердце, а старшую барышню Файрис дома угнетали. Так что, тебе не о чем волноваться!

Клауд? Пожалел?

Эта новость пронзила сердце острее, чем кинжал "доброго" Отшельника. И наполнила ее душу пронзительной обидой.

Но поразмыслив, Мегана поняла, что Кларисса ошибается. Не доброта руководила Клаудом,— это чувство ему несвойственно — а желание поиздеваться, посмеяться над глупой провинциалкой, попавшей во дворец.

И что хуже, жалость или насмешка, Мегана не смогла решить.

За все это время они ни разу не виделись, но Клауд уже напоминал о себе.

Однажды, через неделю после их приезда, когда Мегана возвращалась с урока музыки, ее остановила одна из служанок, присматривающих за их крылом.

— Барышня Файрис, вам посылка!

Девочка протянула ей небольшой, изящно упакованный сверток из плотной, кремовой бумаги, перевязанный темно-синей лентой. Ни имени, ни герба.

Сердце Меганы замерло. Она взяла сверток, словно это была змея, и заперлась у себя в комнате.

Развязав ленту дрожащими пальцами, она развернула бумагу. Внутри, аккуратно сложенная, лежала ее льняная сорочка. Та самая. Та, что она сняла в пещере. Она была выстирана, выглажена, и от нее пахло тонким, едва уловимым ароматом роз.

Это было напоминание. Свидетельство. Предупреждение.

Он напоминал ей, что она была с ним в той пещере. Что она видела его раненым, бредящим, слабым. И слышала то, что не должна.

Мегана уронила сорочку на пол, будто обжегшись. Страх вернулся, свежий и острый, как лезвие.

Он не забыл. Он не простил. Он просто ждал. Выздоравливал. И, возможно, строил планы, как избавиться от неудобной свидетельницы тихим и элегантным образом.

Она подняла сорочку, скомкала ее и сунула на самое дно своего сундука, под все платья. Спрятала.

Спрятать можно, но забыть нельзя. Потому, что теперь, помимо страха перед дворцом, перед Анеттой, перед будущим, у нее был страх перед ним. Перед человеком, который прислал ей выстиранное свидетельство их общей, темной ночи. И этот страх был самым острым. Потому, что он был смешан с чем-то еще — с памятью о тепле его кожи под ее пальцами, о его сломанном голосе, зовущем мать в бреду, о его силе, когда он прикрыл ее от стрел.

Она была в клетке. И самый опасный зверь находился рядом, в этих же мраморных стенах.

Дворец был городом в городе, высеченным из ослепительно белого мрамора и позолоты. Попав сюда впервые, Мегана с жадностью впитывала каждый блик. Это был символ всего, к чему она тогда стремилась — власти, красоты, вечности. Дворец дышал историей и силой, и она хотела этой силой обладать.