Карета въехала в столицу под утро, когда первые лучи солнца золотили шпили соборов, крыши богатых особняков и широкие светлые проспекты. Город был по-утреннему свеж и прекрасен, словно только что пробудившаяся юная барышня.

Но Мегана знала его другим. Помнила, как эти же улицы будут пылать во время бунта, как эта брусчатка покроется кровью.

И вот он — королевский дворец. Гигантский, выточенный из светлого мрамора и позолоты организм, дышащий интригами и ядом. Его остроконечные башни, его бесконечные аркады, его огромные, зеркальные окна — все это казалось ей оскалом хищного зверя, проглотившего ее однажды и теперь раскрывающего пасть снова.

Мегану несли на плаще, как на импровизированных носилках. Клауда уже не было — сопроводив барышень до дворца, он отбыл в свой замок.

Их провели через боковой вход, мимо бдительной стражи, сначала по садовым аллеям, потом бесконечными коридорами, устланным коврами, заглушавшими шаги. Воздух пах воском и едва уловимым, дорогим ароматом — смесью сандала и амбры. До боли знакомый запах власти… До боли знакомые здания, аллеи и коридоры…

Комнату, куда ее принесли, Мегана тоже узнала. Маленькая, но изящная спальня в башне для фрейлин, с окном, выходящим на внутренний сад. Здесь она жила и в прошлый раз, когда была всего лишь одной из десяти претенденток.

Та же узкая кровать под балдахином из голубого шелка, тот же резной туалетный столик, тот же коврик с вытканными розами у кровати...

К ней явился дворцовый лекарь — сухонький молчаливый старичок с умными глазами. Он осмотрел ее ногу, нащупал ушиб, и произнес:

— Растяжение связок, барышня. Не смертельно, но болезненно. Нужен покой.

И наложил тугую повязку, пропитанную мазью с запахом мяты и камфоры.

— Через неделю будете бегать! Что же касается синяков на шее и на вашем теле, то тоже можете пользоваться той же мазью. Он скоро пройдут.

Откуда на ее горле следы удушения, доктор не спросил. Он умел держать язык за зубами, и не лез туда, куда его не просили.

Когда он ушел, дверь снова приоткрылась, и в комнату влетела, словно вихрь, Марианна. Она была уже в другом, скромном, но изящном, платье, ее глаза сияли от волнения, но в них читалась и тревога.

— Мегана, как ты? Весь дворец только и говорит, что о покушении на принца Клауда и о том, как ты его спасла!

Она присела на край кровати, и понизила голос до шепота:

— Но никто не знает, что все из-за того, что ты сбежала. Принц, прежде чем отправиться за тобой, велел всем молчать. Вот стражники и молчат.

Мегана слушала, не веря своим ушам. Он прикрыл ее? Зачем? Чтобы потом тихо убрать, не привлекая лишнего внимания?

— А как сам Клауд? — спросила она, и голос прозвучал хрипло.

— Говорят, опасность миновала. Выживет! — сообщила Марианна.

В ее тоне слышалось облегчение.

"Выживет! — с горькой иронией подумала Мегана — Какая жалость!"

Марианна рассказала, что остальные компаньонки уже здесь, они живут в соседних комнатах вдоль этого же коридора. Она уже со всеми познакомилась. "Они такие... разные", — произнесла она, и по ее голосу было ясно, что "разные" означало недружелюбные.

Как только Марианна ушла, обещая прислать служанку и завтрак, Мегана позволила себе закрыть глаза. Усталость накрыла ее с головой. Но сон не шел. За стеной слышались голоса — девичьи, звонкие, но с металлическими нотками. Смех, слишком громкий, чтобы быть искренним.

Она вернулась в клетку. И теперь ей предстояло снова играть в игру, правила которой она знала наизусть, но исход которой был непредсказуем.

История уже изменилась. В прошлый раз она явилась во дворец яркой дерзкой птицей, а нынче хромым тихим воробьем... И в тот раз не было покушения на Клауда — по крайней мере, та Мегана ни о чем таком не слышала.

Утром ее навестила принцесса Изабелла.

Она появилась, словно лучик солнца, пробившийся сквозь мрачные своды.

Принцесса казалась очень юной и хрупкой, обладала волосами цвета спелой пшеницы, и большими добрыми карими глазами.

На ней было простое голубое платье, а в руках она несла коробочку.

— Барышня Мегана! — голос Изабеллы звучал тепло и искренне — Я так рада, что вы поправляетесь! И так благодарна вам за брата! Если бы не вы…

Она вздохнула, и смахнула непослушную прядь со лба.

— Я принесла вам леденцов от дворцового кондитера. Они поднимают настроение.

Мегана не удивилась — принцесса и в прошлой жизни была доброй, и они даже дружили. Недолго. Потом ее выдали замуж за старого каринского хана, и больше Мегана о ней не слышала. Видеть ее снова было радостно.

Изабелла посидела с ней, расспрашивая о здоровье, о поместье, и ни словом не обмолвившись о политике или интригах. Когда она ушла, в комнате остался запах лаванды.

…Как только Мегана перестала прихрамывать, ее жизнь превратилась в бесконечный, отточенный до секунд ритуал. Дворец не давал ни дня передышки.

Утро начиналось с тонкого, настойчивого звона колокольчика служанки. Завтрак подавали в Светлой галерее — длинном зале с арками, выходящими в парк. Стол ломился от изысков: воздушные круассаны, янтарный мед в хрустальных сотах, фрукты, доставленные с юга в специальных экиажах-ледниках.

Принцесса Изабелла, сияющая, словно маленькое солнышко, одетая в кружевной утренний пеньюаре, неизменно усаживала Мегану рядом с собой, наперекор негласной иерархии мест.

— Как твоя нога?... А помнишь, ты говорила про ту странную птицу в вашем саду?

Ее звонкий голосок был островком искренности в море натянутых улыбок.

После завтрака начинался маршрут по "учебным комнатам". Это не были классы в привычном понимании, а изысканные будуары, каждый со своей специализацией.

Зал Этикета и Грации — обитый нежно-голубым шелком, с гигантскими зеркалами от пола до потолка. Здесь царила госпожа Кларисса. Ее скрипучий голос, словно ржавая пила, резал воздух: "Плечи назад, подбородок чуть приподнят, но не заносчиво! Шаг должен быть скользящим, будто вы плывете, а не топаете, как деревенская молочница! Барышня Файрис, куда вы смотрите? В пол смотрят служанки, а не фрейлины!"

Ее острый, как шило, взгляд выискивал малейший промах, а еще более острый язык и гибкий прут в руках доводили девушек до слез. Доставалось даже принцессе. Мегана молча сносила придирки, заставляя свое тело двигаться с нарочитой, деревянной правильностью, лишенной всякого изящества.

В прошлом она не терпела, и однажды Клариссу нашли задушенной в ее комнате...

Музыкальный салон — круглая комната с превосходной акустикой, где стоял рояль из черного дерева и несколько арф. Учитель музыки, меланхоличный человек с бакенбардами, терпеливо объяснял основы сольфеджио. Здесь блистала Анетта. Ее пальцы, легкие и уверенные, извлекали из клавиш безупречные пассажи.

Когда очередь доходила до Меганы, она нарочно фальшивила, играя простейшую мелодию с таким видом, будто разгадывала сложнейшую головоломку.

"Не беда, не беда! — вздыхал учитель — Усердие, барышня, все исправит».

Анетта, слушая это, лишь слегка поднимала уголок губ, будто наблюдала за забавным, но жалким зрелищем.

Кабинет Истории и Генеалогии — мрачная комната, заставленная тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах. Пахло пылью, старой бумагой и воском. Старый профессор, похожий на сову в парике, монотонно бубнил о династических браках и пограничных войнах столетней давности.

Элоиза, племянница канцлера, с острым, как бритва, языком, любила задавать каверзные вопросы, на которые "забывали" подготовить провинциалок.

"Барышня Файрис, а не просветите нас насчет причин Второй Северной войны? Или в ваших краях изучают только скачки лошадей?" — ее голос звенел сладкой ядовитостью.

Мегана делала круглые глаза и бормотала что-то невнятное про "сложные вопросы" и "недостаток книг в поместье", за что получала снисходительно-жалостливые взгляды от одних и злорадные — от других.