Лето 1808 года

Хэдли Грин, Западный Сассекс

Граф Эберлин покинул Лондон с видом человека, будто мир — у него в ладони. Его особняк, изысканный и стильный, располагался в Мейфэре, а под седлом — мощный серый араб, привезенный прямиком из испанских конюшен. На нем — камзол из тончайшей бельгийской шерсти, шелковая рубашка и шейный платок от знаменитого флорентийского портного, шотландские лосины и гессенские сапоги из мягкой французской кожи. Самоуверенный и богатый, он восседал на своем коне, словно король, ведущий в бой армию.

Пять часов спустя он достиг вершины холма, откуда открывалась панорама Западного Сассекса. Внизу, укрытая в ложбине, как драгоценность, раскинулась деревушка Хэдли Грин — игрушечные коттеджи под тростниковыми крышами, яркие всплески садов, Главная улица, гудящая голосами торговли. И, конечно же, — та самая лужайка, деревенский центр жизни.

Внезапно сердце сдавило острой болью. На лбу выступил липкий пот, кожу бросило в жар, и голову окутала странная, ватная легкость. Опасаясь рухнуть с лошади, он резко натянул поводья.

Он наивно полагал, что воспоминания о случившемся здесь давно похоронены, стерты из памяти. Но теперь, с трудом хватая воздух, он смотрел на детей, играющих на той самой лужайке, где пятнадцать лет назад за преступление повесили его отца.

Граф Эберлин — или Тобин Скотт, как его тогда называли, сын плотника Джозефа Скотта — не бывал здесь со дня смерти отца. Забылись очертания дорог, ландшафт, забылось все. Он не ожидал увидеть эту лужайку, не ожидал, что его настигнет такая болезненная, нутряная реакция. Он чувствовал, как сквозь кору забвения пробиваются ржавые, давно истлевшие чувства. Ему казалось, что он мертв внутри, не способен ни на какие эмоции — ни светлые, ни темные.

Глядя на лужайку, он поражался — насколько изощренной может быть игра разума и сердца. Он почти видел призрак эшафота, почти ощущал запах жареной баранины и разливного эля, которыми торговали тем утром, в день казни его отца. Казалось, повозки все еще выстроились вдоль улицы, окружая зловещую конструкцию виселицы.

Ребенок с визгом промчался через лужайку и бросился в объятия мужчины, который подхватил его и, смеясь, закружил над головой.

В день смерти его отца тоже были дети, игравшие у самой кромки лужайки. Зеваки, пришедшие пораньше, чтобы выпить эля и съесть баранину, составляли зрительскую массовку. Тринадцатилетний Тобин едва ли понимал, насколько праздничным, почти абсурдным, может быть зрелище казни. Когда отца вывели на лужайку, толпа, подогретая пивом, с пьяным энтузиазмом выкрикивала: «Вор! Кровь вора!», прежде чем приложиться к своей кружке.

Он думал, что похоронил этот образ — отца, стоящего на эшафоте, с лицом, обращенным к небесам, и смиренно принимающего свою судьбу. Он думал, что закопал его глубоко, в самую черную топь внутри себя, где ничто не может прорасти. Но в этот летний день, против воли, он снова увидел его, с пугающей ясностью. Он ослабил галстук, пытаясь вдохнуть — грудь словно сдавили тисками.

Ему не следовало видеть казнь отца — кто бы позволил сыну стать свидетелем подобного кошмара? Но именно потому, что ему было тринадцать, он замаскировался и пришел. Ничто не могло удержать его от того, чтобы быть рядом с отцом в его последние мгновения на этой земле — ни скорбящая мать, ни младшие братья и сестры, погруженные в отчаяние, ни священник, тщетно пытавшийся убедить его в том, что Джозеф Скотт обретет прощение и утешение на небесах. Мальчик на пороге взросления, яростный, бессильный — Тобин был ведом инстинктивным желанием: быть там, увидеть эту несправедливость своими глазами, запечатлеть ее навсегда в памяти и душе, чтобы никогда не забыть, никогда не простить.

До этого самого момента он наивно полагал, что навеки онемел, заледенел, утратил способность чувствовать.

Он спешился и, присев на корточки, сосредоточился на дыхании, которое словно украли из его легких. Он закрыл глаза и отчаянно пытался остановить поток воспоминаний, не допустить, чтобы перед глазами снова и снова возникал образ отца, корчащегося в агонии…

Но образы нахлынули, словно шторм. День был ярким, теплым, безоблачным — как и сегодня. Тобин, надвинув шляпу на глаза, чтобы его не узнали, стоял на корыте для лошадей и смотрел поверх голов толпы. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, когда священник предложил его отцу последнее слово. Отец отказался, и Тобин пришел в ярость. В ярость! Это был его шанс закричать во все горло, что он не воровал драгоценности графини, что его несправедливо обвинили и осудили! Это был его момент — сорвать маски с этих лицемерных судей, разоблачить их глупость и предрассудки! Но отец упрямо молчал, сохраняя невыносимое, непроницаемое спокойствие.

Под злорадный гул толпы священник начал читать молитву, а палач тем временем накинул на лицо отца черный мешок и обмотал его шею петлей. Медленно, с деланным сочувствием, словно помогая немощному старику, он подтолкнул отца на плаху. И в тот же момент, как по сигналу, двое мужчин выдернули ее из-под ног, вздернув связанное тело в воздух. Отец корчился на веревке, его ноги отчаянно искали опору, надежду, но нашли лишь пустоту, несущую смерть. К счастью, Тобин не увидел финала — он потерял сознание, упав с корыта и разбив лицо. Когда он пришел в себя, толпа уже рассеялась, а тело отца уносили прочь. С кровью, сочащейся из носа, оглушенный горем, он лежал на земле под тяжестью непоправимой утраты.

Это чудовищное преступление, совершенное против его семьи, навсегда оставило шрам на его душе. Он потерял невинность, надежду, веру в справедливость. Он очерствел, стал непроницаемым, слепым к чужой боли, неспособным на нежность. Если кто-то заглянул бы ему внутрь, он увидел бы только гниль и черную пустоту.

Единственным чувством, которое осталось в сердце Тобина, была жажда мести. И именно она привела его обратно в Хэдли Грин.

Тобин вскочил в седло и свернул на старую, разбитую дорогу, которая, если память не изменяла, огибала деревню, позволяя избежать проклятой лужайки. Его конь осторожно ступал по ухабам, под низкими, корявыми ветками деревьев. В памяти всплывали воспоминания: как суд и казнь отца разрушили жизнь семьи Скоттов. Тобин, его мать, сестра Чарити и брат Рубен стали изгоями, отмеченными печатью позора. Они были детьми вора, укравшего бесценные драгоценности у обожаемой всеми графини Эшвуд. Сокровищ, которые, конечно, так и не нашли — потому что Джозеф Скотт не совершал этого преступления и не мог указать, где искать украденное.

Джозеф Скотт был честным человеком, мастером своего дела, талантливым резчиком по дереву. Его смерть лишила семью средств к существованию. Им оставалось лишь принять милостыню и стать приживалами в церковном приходе. Гордая, честолюбивая женщина, мать Тобина не могла вынести презрение общества, в котором некогда занимала достойное место. Она также не могла принять унижение — жить на подачки. Через несколько недель после трагедии она приняла решение — перевезти семью в Лондон.

В тот день, когда они ждали дилижанс, в центре города появился экипаж графини Эшвуд — украшенный красными плюмажами и золотыми вензелями. Ливрейный кучер распахнул дверцу, и из кареты выпрыгнула мисс Лили Будин в очаровательном бледно-голубом платье. До блеска начищенные черные ботиночки, волосы, собранные в аккуратную прическу и перевязанные бархатными лентами — такими желанными для Чарити, не сводившей глаз с витрины лавки миссис Лэнгли. Лили Будин протянула руку, помогая спуститься своей гувернантке, а затем с энтузиазмом потащила ее к кондитерской, радостно улыбаясь и показывая на разноцветные сладости.

Сердце Тобина сжалось от ненависти и ярости. Маленькая лгунья! Эта девочка, воспитанница графини, была единственным свидетелем, утверждавшим, что видела отца в Эшвуде в роковую ночь, когда пропали драгоценности. Лгунья! А сколько дней он, Тобин, проводил в ее компании, пока отец усердно работал над созданием великолепной лестницы в Эшвуде, на которую съезжались посмотреть со всей округи. Он помогал отцу, но были дни, когда тот специально отвлекал его от работы, поручая развлекать девчонку. Лили была на пять лет младше Тобина, даже младше Чарити. Ему претила роль няньки, но он молча уступал воле отца, становясь ее компаньоном, слугой, покорным исполнителем ее прихотей.