Возьмем Россию. Огромная, необъятная, раскинувшаяся на одиннадцать часовых поясов. Эти бескрайние, не умещающиеся в голове просторы. Здесь расстояния — не просто километры. Это состояние души. От Калининграда до Владивостока — не расстояние, а целая жизнь в пути. И мы, выросшие здесь, с молоком матери впитываем это ощущение простора. Для нас «метнуться» в соседний город за сто километров — это как сходить в гости к соседу через двор. Легкая прогулка.

Немец, услышав про такую поездку «за надом», сочтет тебя почти сумасшедшим. Для него двадцать километров — уже путешествие, требующее планирования, подготовки, взвешивания всех «за» и «против». Он мыслит категориями плотно заселенного, структурированного пространства, где за каждым поворотом — новый городок, кафе, заправка. Я как-то работал с немецкими коллегами. Хорошие ребята, педантичные, точные. Случай был под Гамбургом. И когда зашла речь о том, чтобы съездить на место аномалии, что в тридцати пяти километрах от базы, они устроили целое совещание. Планировали маршрут, рассчитывали время. Я смотрел на них и не понимал сначала. Тридцать километров? Да это же тут, за углом. Потом дошло. Их страна — аккуратная, компактная, вся исхоженная и изученная. Каждый километр учтен, распланирован, заселен. У них другое чувство масштаба. А ведь это и не самое маленькое государство Европы.

А у нас… У нас широта не только в полях. Она в душе. Или, как говорит мой дед, «в размахе мыслей». Нас не пугают расстояния. Нас пугает теснота. У нас пустота — это норма. Это фон. Мы не боимся дороги. Дорога — это не трасса между городами с придорожным сервисом. Это процесс, состояние. Дни в пути. Лес, поле, снова лес. Закат, рассвет, и снова серая полоса асфальта, уходящая в никуда. Это обыденность.

Но настоящая «пространственная магия» начинается за Уралом. В Сибири. Там все иначе. Тайга. Места, где можно ехать по единственной грунтовке десять часов и не встретить ни одной живой души. Только лес, упирающийся в небо, да следы зверей на обочине.

Там перестаешь думать километрами. Километр — слишком абстрактная, слишком маленькая единица. Ты начинаешь мыслить временем. Не «десять верст», а «три часа на уазике, если дождик не зарядит». Не «сорок километров до райцентра», а «полдня пути, если везешь груз». Пространство там не измеряется линейкой. Оно измеряется выносливостью, запасом бензина, запасом терпения.

И оно — живое. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть прямом, шаманском смысле. Леса, которые старше любой империи. Реки, шириной с море. Скалы, которые помнят, как отступали ледники. И между ними — никого. Можно ехать, лететь, идти сутки, двое, неделю. И перед тобой — все тот же лес. За тобой — все тот же лес. И ты в центре этого зеленого, дышащего одиночества. Именно одиночества. Оно не давит. Оно обволакивает. Принимает. Или не принимает. Но равнодушным не остается никогда.

И люди, которые там живут поколениями, — они другие. В них есть спокойная, размеренная основательность. Они не суетятся. Зачем? До ближайшего крупного города — день пути. День, так день. Если нужно съездить, то едем. Пространство учит терпению и предвидению.

И это правда. Приезжие, особенно из тех самых маленьких, уютных европейских стран, «сходят с ума». Их психика, сформированная камерными пейзажами, короткими дистанциями, постоянным визуальным шумом цивилизации, не выдерживает. Тишина давит на уши. Горизонт, который не прерывается ни одним зданием, вызывает головокружение. Ощущение собственной ничтожности на фоне этого вечного, безразличного простора природы — ломает.

Я видел таких туристов. Приезжают «в тайгу», берут с собой новые разрекламированные гаджеты. Идут в поход без проводника. А через пару дней их находят бредущими по обочине, с пустым, стеклянным взглядом. Они не могут объяснить, что случилось. Просто «лес закружил». Расстояние ломает внутренний компас. Человек теряется не потому, что не знает дороги, а потому, что теряет ощущение себя в этом масштабе. Поэтому дед всегда говорил: «Сто шагов от дома, и ты уже ничей и нигде, если не обучен».

А потом я думаю о шаманах. О настоящих, вроде деда. Их восприятие мира… оно еще более странное. Для них эти расстояния не безлюдны и не пусты. Они наполнены духами, памятью камней и рек. Они ходят между слоями реальности. Они словно разговаривают с пространством, и оно отвечает. Они видят нити, связывающие все со всем. Видит, как пульсирует сила в корнях деревьев и в студеной воде родника.

Я сижу сейчас в своей московской квартире. За окном — вечный гул мегаполиса, свет фонарей, коробки домов, подпирающие небо. Люди везде. На каждом квадратном метре. И я к этому привык. Даже нравится. Удобно, динамично, все под рукой. Но я чувствую, как во мне тихо тоскует та самая «широта». Я привык к Москве. Научился здесь жить, работать. Но я всегда чувствовал, что это — временная остановка. Что моя настоящая жизнь, та, что будет после, когда дед уйдет и передаст мне все… Она не здесь.

И меня охватывает беспокойство и даже, наверное, страх. Я боюсь, что после инициации я просто не смогу здесь находиться. Что мегаполис задавит меня. Или, что хуже, я, не справившись, начну невольно ломать что-то вокруг. Шаманская сила — она не для каменных коробок. Она для бескрайнего неба и говорящего леса. Пока жив дед, я лишь ученик. Но день, когда я пройду окончательный обряд, стану полноправным носителем силы… он неизбежен.

И тогда встает следующий сложный вопрос. Илса.

Моя стройная, худая блондинка с холодным взглядом. Она выросла среди зеленых холмов Шотландии. Там тоже есть простор, но он другой. Окультуренный, облагороженный, пронизанный историей, упакованный в размеры, которые человек может обойти за несколько дней. Ее магия связана с туманами, несущими голоса прошлого. Она сильная, гибкая, она приняла мою странность. Но захочет ли она последовать за мной? Променять свой уютный мир на сибирскую глушь? Она любит театры, книжные магазины, уютные пабы, где можно провести вечер. А что я могу ей предложить? Бескрайний лес и беседы с духами предков?

Я боюсь предложить ей это. Потому что понимаю — это будет требовать от нее не просто переезда. Это будет требовать изменения восприятия мира. А на такое способны не все. Даже сильные.

А потом я думаю, может, я зря забегаю вперед? Может, все устроится как-нибудь само? Но шаманское чутье шепчет: нет. Не устроится. Выбор будет. Жесткий и беспощадный. Между тем, кем я должен стать, и тем, кого я люблю.

И я начинаю бояться этого выбора. Бояться, что широта сибирских просторов окажется сильнее, чем девушка с вороном на плече. И что я, как тот самый немец перед километрами пустой дороги, просто не решусь пройти этот путь до конца.

Россия. Пора…

«Шереметьево» не самый мой любимый аэропорт. Да и не люблю я кофе из автоматов и ожидание. Но сегодня я ощущал только нетерпение. Я стоял у выхода из зоны прилета, и узоры на правой руке изредка подрагивали, как будто их шевелил ветер. Никакой нечисти не было, только мое собственное волнение.

Она появилась из-за стеклянных дверей одной из первых — высокая, в длинном черном пальто, с белыми волосами, собранными в небрежный пучок. На ручке ее чемодана сидел Морриг. Ворон выглядел чрезвычайно довольным собой, его черные бусины-глаза с важностью обозревали терминал. На его лапке красовалась ярко-желтая бирка «Service Animal», которая, я подозреваю, стоила Илсе изрядных дипломатических усилий с норвежскими авиаперевозчиками.

— Смотри-ка, — сказала она, подходя и не улыбаясь, но ее глазах заплясали знакомые смешинки.

— Московский шаман. Заждался?

Я не стал ничего говорить, просто притянул ее к себе, вдохнул запах ее кожи, смешанный с горьковато-сладким запахом ее собственной магии. Морриг приветственно каркнул и перепорхнул с чемодана на мое плечо, устроился, будто так и было всегда.

— Предатель, — беззлобно бросила Илса, наконец позволяя улыбке тронуть губы.

— Он просто ценит надежное плечо, — проворчал я, целуя ее в макушку.