— Я уже говорила. Я попала в аварию. Моя повозка разбилась наверху. Я спустилась, чтобы найти помощь.

Он не ответил, продолжая пристально смотреть на меня. Молчание тянулось так долго, что я услышала, как внизу кто-то кашляет. Надрывно, долго, с мокрым хрипом.

— Враньё. Наверху нет дороги. Никто не может прийти сверху. Только спуститься с перевала, но ты пришла не оттуда.

— Я пришла оттуда, где была моя повозка.

— И где она теперь?

— Сгорела.

— Сгорела, — повторил он, и в голосе зазвенело что-то опасное. — Люди слышали страшный хлопок и видели огненный смерч.

— Это была моя повозка, и она сгорела. Этот огонь видели твои люди.

— А ты спасла… что? Еду? Тряпки?

— Семена. Я сказала это раньше, чем успела подумать. Слово вырвалось само, и я пожалела об этом в ту же секунду. Он посмотрел на мой рюкзак, на пакеты, на меня и в этот момент я вдруг отчётливо поняла, что этот человек может отобрать всё. Просто взять и я ничего не смогу с этим поделать.

— Семена, — произнёс он медленно, растягивая слово. — Ты пришла сюда с семенами. В землю, где ничего не растёт уже три года.

— В любой земле что-то растёт. Нужно просто знать, что сажать.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела — странный контраст с ледяным холодом комнаты. И запах. От него пахло кровью, потом, дымом, железом. И было что-то ещё, неуловимое, — пряное, тёмное, чужое.

— Ты ничего не знаешь об этом месте. Эта земля проклята, родовой дар угас. И зима у нас длится восемь месяцев!

— Я знаю о земле больше, чем вы думаете.

— Ты? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне захотелось ударить его. — Голая девка, которая пришла неизвестно откуда с горстью травы в мешке, знает больше, чем те, кто жил на этой земле триста лет?

— Да, — сказала я с вызовом. — Знаю, как победить там, где другие сдаются…

Я не успела договорить. Его рука взметнулась так быстро, что я не увидела движения. Только почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей шее. Я чувствовала каждую линию, каждый шрам на его пальцах. Он не давил, просто держал, но этого мне было достаточно.

Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу, забилось где-то у самых его пальцев. От накатившегося ужаса перехватило дыхание. Я знала эту хватку, видела её в фильмах, читала о ней в книгах, но никогда не чувствовала на себе. Пальцы лежат на шее и большим пальцем нажимают на яремную вену. Одно движение.

— Я не люблю, когда мне врут. Его голос звучал абсолютно спокойно, словно он сейчас рассказывал о погоде за окном. — И я не люблю, когда мне перечат. Особенно не люблю, когда чужаки приходят в мой дом и рассказывают мне, что они знают лучше.

Я смотрела в его глаза. Белые, вымороженные, бездонные. В них не было ни злобы, ни гнева. Там вообще ничего не было. Я была для него пустым местом, которое можно стереть одним движением.

— Я не вру, — выдавила я.

— Не врёшь? — Он чуть склонил голову, и его пальцы дрогнули. Я почувствовала, как они касаются пульса на моей шее. Он чувствовал, как бьётся моё сердце. Как я боюсь. — Ты говоришь, что знаешь землю. Откуда? Кто ты? Жрица? Дочь ярла? Вдова, которая украла семена у мужа?

— Я… — Я сглотнула, и моё горло двинулось под его ладонью. — Я… садовод.

— Садовод, значит. Ты пришла в Нордхейм, на землю, где люди умирают от голода, и назвалась садоводом. Это шутка?

— Я не знала, куда иду. Слова вырывались с трудом от того, что я смотрела в его глаза и видела в них свою смерть. — Я не знала, что такое Нордхейм. Я не знала, что здесь не растёт ничего. Я просто… я просто хотела на дачу. Посадить… розы.

— Розы? — он усмехнулся, и его пальцы на секунду сжались. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как перекрылось дыхание. — Ты пришла в мой дом, где дети кашляют кровью, чтобы сажать розы, — тут в его глазах мелькнуло недоумение.

— Что такое розы?

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже на секунду забыла о его пальцах на своей шее.

— Что? — переспросила я.

— Ро-зы, — повторил он по слогам. — Ты сказала это слово. Я не знаю его.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но его взгляд было абсолютно серьёзным. Он действительно не знал, что такое розы.

— Растения, — сказала я медленно. — Которые… которые цветут. У них есть бутоны, лепестки. Они приятно пахнут. Разные — красные, жёлтые, белые. — Я говорила, а его пальцы лежали на моей шее, и это было безумием — объяснять человеку, который держит тебя за горло, что такое розы. — Их дарят. Ими украшают дома. Они… красивые.

Он смотрел на меня. Секунду. Две.

— Ты пришла в мой умирающий дом, — сказал он тихо, — сажать красоту.

— Да.

Его пальцы разжались. Убирая руку, он провёл пальцами по моей шее, по ключице и остановился на плече.

— Ты вся мокрая, — сказал он вдруг, и его голос стал другим.

Я моргнула. Переход был таким резким, что я не сразу поняла, что произошло.

— Да, — сказала я. Голос дрожал. Теперь я не могла это скрыть. — Я вся мокрая.

— Замёрзнешь.

— Уже.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его взгляд скользнул по моему лицу — по губам, которые я закусила, чтобы они не дрожали, по глазам, которые я не отводила, по подбородку, который я держала высоко, хотя шея уже затекла от напряжения. Потом ниже. По шее — там, где только что лежала его рука, наверняка остались красные следы. По ключицам, по мокрой футболке, прилипшей к телу.

— Ты странная. Одета странно. Котомки у тебя странные. Говоришь странно. Слова выбираешь другие. Держишься так, словно не боишься. А ведь боишься.

— Боюсь. Но это не значит, что я буду вести себя как испуганная.

Он усмехнулся. — Умно. Хотя бы это.

Он шагнул к двери, открыл её и крикнул в темноту:

— Эльза!

Старуха появилась в дверях очень быстро, словно стояла рядом и слушала. Она бросила быстрый взгляд сначала на меня, а потом на него.

— Ярл?

— Принеси сухую одежду, шерстяное одеяло и свечи.

— У нас нет…

— Принеси то, что есть. — Голос не терпел возражений. Старуха молча поклонилась и исчезла.

— Ты сказала, что знаешь, как победить там, где другие сдаются, — сказал он. — Докажи. Тёплая весна придёт через месяц. Если к тому времени фьорд не умрёт — останешься. Если умрёт…

Он не закончил, да и не надо было.

— А если я сделаю больше, чем просто не дам ему умереть?

— Что, например?

— Если я заставлю его жить. И если я покажу вам, что такое розы.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала считать удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать три.

— Тогда я, может быть, поверю, что ты не врёшь.

Эльза вернулась с ворохом тряпья и положив его на пол у двери, вышла, не поднимая глаз. Он посмотрел на одежду, потом на меня.

— Завтра поговорим.

Он уже взялся за дверь, когда я сказала:

— Постойте.

Он обернулся. В полумраке его лицо было почти чёрным, и только шрамы горели белым.

— Как вас зовут? Я знаю, что вы ярл. Но как ваше имя?

Я чувствовала, как он решает — сказать или уйти. Сказать — значит признать, что я заслуживаю знать. Уйти — оставить меня в неведении, как вещь, которой не нужно знать имя хозяина.

— Торбранд. Торбранд Кровавый Камень.

Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла, глядя на дверь, и чувствовала, как мои пальцы тянутся к шее, к тому месту, где лежала его рука. Кожа была горячей. Я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, и только тогда поняла, что по щекам текут слёзы. Я не позволяла себе плакать. Но они текли сами, и я не могла их остановить.

— Идиотка, — сказала я себе шёпотом. — Ты идиотка. Он мог тебя убить. И он не знает, что такое розы.

Я сползла по стене на пол, не чувствуя ни холода, ни камня, не чувствуя ничего, кроме дрожи, которая била меня изнутри. Обхватила колени руками, вцепилась в них так, что побелели пальцы, и сидела, раскачиваясь, пытаясь дышать.