Я заплакала сильнее, вспомнив бабушку. Она вырастила меня, когда мать ушла за новым мужиком, а отца я и не знала. Бабушка вставала в пять утра и готовила, чтобы после работы могла водить меня на кружки, которые я так любила. Она работала на двух работах, чтобы прокормить и одеть меня.

Бабушка умерла, когда мне исполнилось семнадцать, прямо на кухне, с ложкой в руке. Я тогда пришла из школы, а она сидит за столом, голова упала на грудь, и каша на плите остывает. Хоронила я её одна.

И с тех пор я всегда была одна. Ни мужа, ни детей, ни родных. Коллеги, клиенты, конкуренты... И теперь, когда меня вышвырнуло в этот мир, я ничего не потеряла, и от осознания этого слёзы полились ещё сильней. Получается, я никому была не нужна. И, если быть честной с самой собой, и мне там никто не был нужен, по настоящему. Игорь? Нет, ему нужна была домработница, которая жила бы только для него, любимого. Работу? Я ненавидела свою работу. Квартира? Продажная, купленная на деньги, от которых пахло ложью. Друзей? Их не было. Были приятели по цеху, собутыльники по дебатам, случайные любовники. Никого, кто бы ждал меня с ужином и спрашивал: «Как дела, Лиз?»

Я вытерла лицо рукавом и всхлипнула в последний раз. Посмотрела на Свейна — он спал, разметавшись по подушке. На свои пакеты с семенами, которые ждали своего часа. Для чего-то же я здесь, в этом мире, нужна? У меня есть руки, голова, знания. Я могу сажать, растить, творить красоту там, где её нет. Я могу сделать этот мир лучше, вот хотя бы для себя и для этого мальчика. И это — то, что я всегда хотела. Не враньё в эфирах, не сделки с совестью, а настоящую жизнь, в которой мне найдётся место.

Я глубоко вздохнула, вытерла последние слёзы и сказала себе вслух, строго, как когда-то бабушка:

— Хватит реветь. Делать нечего — иди работай.

Два дня я почти не выходила из комнаты. Два дня я поила Свейна, кормила его с ложки, обтирала и давала лекарства. Мы с ним подружились. Сначала он, конечно, испугался, проснувшись однажды рядом с чужой тётей, но мы нашли с ним общий язык, чему я безмерно рада. Два дня я сама глотала парацетамол и добавила антибиотики, так как поняла, что без них мне не выбраться. Пила тёплую воду с лимоном, ела кашу, которую приносила Эльза, от которой у меня поначалу воротило, но потом я поняла, что это единственное, что держит меня на ногах.

Хильда приходила каждый день и подолгу сидела рядом со Свейном. Она рассказывала ему сказки про великанов и драконов, а он слушал, вытаращив глаза и ловя каждое слово, иногда засыпал, а она гладила его по голове и смотрела на меня с такой благодарностью, что у меня сжималось сердце.

— Ты его спасла, — сказала она однажды. — Если бы не ты…

— Если бы не ты, он бы умер ещё раньше, поверь мне. Мы с тобой молодцы, а Свейн наш маленький герой!

Она промолчала, грустно улыбнувшись и с нежностью погладив ладошку спящего Свейна.

На третий день я проснулась и поняла, что температура спала. Лоб был прохладным, руки не дрожали, и голова не гудела. В теле ещё сохранялась слабость, но, чтобы от неё избавиться, нужно начать двигаться. Я жива и здорова. Ну, почти.

Свейн спал рядом. Его дыхание стало глубже, ровнее, и я слышала только лёгкий свист в груди, который в корне отличался от того ужасного хрипа, что я услышала в первый раз. Антибиотики работали. Организм мальчика сражался и, кажется, побеждал.

Умывшись и выпив стакан воды, я подошла к столу, на котором были свалены мои пакеты, и начала разбирать.

— И так, продукты. После щедрых раздач — а я раздала много и почти не глядя, потому что смотреть на голодных детей было выше моих сил. Одна упаковка гречки, одна риса, перловка и вау… фасоль, которую я сразу отложила к семенам. Три банки тушёнки. Сайра, скумбрия, печень трески. Соль — почти полная пачка, хорошо, что я взяла с запасом. Сахар тоже есть. Муки много, и она ещё нетронутая. Сливочного масла осталась одна пачка, и её нужно пустить в оборот, что бы не пропала. Яйца я практически все отдала Эльзе, только Свейну оставила один десяток. Сыра осталось три упаковки и сырокопчёная колбаса. Её я приберегу для Торбранда. Чай, кофе — моё личное богатство, и его я спрятала в рюкзак, потому что без кофе я не человек.

Овощи и фрукты — лук, чеснок, яблоки, один апельсин и ещё три лимона. Чеснок оставила на посадку. Картофель в сетке уже пустил слабые ростки, что вызвало во мне лёгкий трепет. Ура, скоро посажу!

Проверила семена, — всё на месте. И цветы — ромашка, календула, лаванда, настурция. Целое богатство. Я поцеловала пакет и убрала его под кровать.

Все черенки роз выжили, и плетистые, и чайно-гибридные. Почки на них уже набухли и кое-где проклюнулась зелень. Я сменила им ткань и смочила свежей водой. Луковицы лилий и корневища пионов тоже выглядят живыми, и Слава Богу, они мне ещё пригодятся. Будем украшать этот мир!

Бытовая химия — вот где остатки роскоши! Я достала всё из пакета и сложила на маленький подоконник.

Осмотрев садовые сокровища, я с ужасом поняла, что потеряла лейку!! Я судорожно пыталась вспомнить, выкидывала ли я её из машины, но так и не вспомнила. Ну что же, обойдусь без лейки.

И вот руки добрались до сумочки. Я её открыла и вытряхнула содержимое: паспорт, кошелёк с бесполезными картами, мёртвый телефон, ключи, помада, зеркальце, крема, расчёска, маникюрный набор и маленькая косметичка. И в самом конце выпала бархатная коробочка.

Я замерла. Как я могла забыть? Кольцо из белого золота с крупным бриллиантом примерно на полтора карата. И рядом лежал дизайнерский браслет из серебра с подвесками в виде кленовых листочков.

— Пригодилось. Спасибо, Игорь. Но всё-таки ты козёл!

Потом принялась за личные вещи. Кроссовки, джинсы, футболку и бельё Эльза постирала и высушила, чему я была очень благодарна. С остальным было грустно. Трикотажный костюм был на мне, и отчаянно нуждался в стирке. Ещё один комплект нижнего белья был совершенно новым, и его я решила сохранить на чёрный день.

Взяв в руки последний пакет, я услышала характерный звук, который издают звякающие друг об друга стеклянные предметы. Там, завернутые в дождевик, лежали бутылки. Это было красное вино, то самое, что я купила для себя любимой в супермаркете и бутылка водки, купленная мной для дяди Паши, так как это была единственная валюта, которую он признавал.

— Вино! — сказала я бутылке. — У нас есть вино! Если мы выживем, то отпразднуем, а если нет, то хотя бы помрём с бокалом в руке.

В дверь постучали.

— Ты чего орёшь? — спросила Эльза, входя.

— Эльза, — сказала я, сияя. — У нас есть вино.

Она посмотрела на бутылку, потом на меня, потом снова на бутылку.

— Что это? — спросила она.

— Напиток. Праздничный. Будет чем отметить, если мы все не сдохнем.

— Если мы все не сдохнем, как ты говоришь, я выпью с тобой, — сказала Эльза. — А пока давай я тебе помогу. Ты вся грязная, и мальчишка грязный. Ярл велел дать вам углей из запаса. Дров мало, а уголь долго держит тепло.

Она кивнула в угол, где стояла железная корзина с красными, пульсирующими углями.

— Угли?

— В большом зале, как и в этой комнате, очаг никогда не гаснет. Я набрала жару и велела сюда принести. Пока греет — мойтесь, сейчас воды натаскают.

— Ты права, нам срочно нужно мыться.

— Свейна вымоем вместе, — сказала Эльза. — Я помогу. Хильда сейчас придёт, она тоже хочет его увидеть.

Нам занесли большую деревянную лохань и налили в неё воду, которую по приказу Эльзы принесли из кухни. Я добавила в неё холодной, разбавив до нужной температуры, чтобы не обжигаться. Рядом разложила свои сокровища: шампунь, бальзам и гель для душа.

Хильда вошла как раз вовремя. Увидела Свейна, ахнула, бросилась к нему.

— Мальчик мой! — она обняла его, расцеловала. — Как ты? Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Тётя Лиза дала лекарство. И кашу. И молоко.

— Молодец, — Хильда поцеловала его в макушку. — А теперь давай мыться. От тебя пахнет, как от старого козла.