Потом поднял голову и посмотрел на Молчуна.

Парень стоял в метрах восьми от клетки, у стены загона, прижимая к боку свой кожаный журнал. Наблюдал. Взгляд у него был внимательный, цепкий, как всегда, когда он работал со зверем. Но за этой внимательностью сквозило что-то ещё. Растерянность. Будто привычное ремесло требовало от него быть собранным, отмечать в уме каждое движение, каждый звук. А то, что он сейчас видел, как я зашёл в клетку к дикому дрейку, сижу рядом с ним, глажу его бок, что-то тихо напеваю себе под нос и будто грежу о чём-то своём, это сбивало его с привычного шага.

Я просто кивнул ему, обозначая, что вижу, что в порядке.

Молчун медленно кивнул в ответ. И на его невыразительном лице проступило что-то похожее на улыбку, слабое, кривоватое движение в уголке губ. Неумелое, будто он давно не пробовал.

Я понял, что засиделся. Замечтался. Перед глазами ещё маячили картинки из собственной головы, а нужно возвращаться к делу. Времени на размышления будет ещё достаточно. Сейчас работа.

Я осторожно потянулся к ошейнику Уголька. Толстый кожаный ремень, прошитый грубой жилой, с двумя железными пластинами по бокам. На одной пластине, внизу, вмонтированный замок, простой, но надёжный. Короб тёмного железа, внутри тяжёлый язычок на пружине, снаружи скоба, за которую цеплялось звено цепи. Чтобы открыть, нужно вставить ключ, провернуть до упора, пока не щёлкнет пружина, а потом свободной рукой откинуть скобу.

Ключ у меня уже в ладони. Тот самый, поменьше, от стенного кольца и ошейника.

Я вставил его в скважину. Металл царапнул по металлу, мелкие частицы ржавчины посыпались мне на пальцы. Уголёк напрягся под ладонью, чешуя на шее встопорщилась, из глотки пошёл низкий вибрирующий рокот. Я не отнимал руки от его бока, продолжая гудеть себе под нос ту же тихую ноту, что и раньше.

Провернул ключ. Один оборот туго, со скрипом. Второй легче. Внутри коробка звонко щёлкнуло. Я подцепил скобу большим пальцем и откинул её вверх.

Короткое звено старой цепи с тихим лязгом отцепилось и упало мне на колено. Я переложил его в сторону, к стене, чтобы не путалось. Уголёк шевельнул шеей, будто проверяя новое ощущение. Короткой цепи, которая держала его в клетке, больше не было.

Я взял в руки конец длинной цепи, того самого пятнадцатиметрового чудовища, что мы притащили с Молчуном. Последнее звено было шире остальных, специально под крепление. Я продел его в скобу ошейника, опустил скобу обратно в гнездо, вставил ключ и повернул в обратную сторону. Пружина щёлкнула, язычок встал на место.

Подёргал ошейник. Держит.

Чуть склонился над драконом, так, чтобы он видел моё лицо в полутора ладонях от своего глаза. Не прямо, немного сбоку.

— Уголёк, — тихо сказал я. Продолжал поглаживать шершавый бок. — Я поменял тебе цепь. Вот эту, которая на тебе сейчас, она длинная. Понимаешь? Длинная.

Дрейк приоткрыл один тёмный глаз, посмотрел на меня.

— С ней ты сможешь выйти наружу. Походить. Размять лапы. Это первый шаг. Хорошо?

Зверь едва слышно заурчал, тяжело мотнул массивной головой из стороны в сторону. Чешуйки на загривке звякнули друг о друга. Но с места не двинулся, остался лежать, положив морду на лапы.

Я выдохнул. Ощущал, что последние минуты почти не дышал, настолько был напряжён. Грудь ныла от сдавленного воздуха.

Медленно поднялся на ноги, придерживаясь за каменную стену, чтобы не задеть его крыло. Посмотрел сверху на бурую спину, на свёрнутые лопатки, на гребень, идущий от затылка к хвосту. Одно из сложных дел закончено. Цепь поменяна. Уголёк остался спокоен. Замок держит.

Можно приступать к выгулу.

Я подошёл к двери клетки. Вставил ключ с квадратным ушком в скважину снаружи, провернул. Замок поддался легче, чем в первый раз, будто уже привык к моей руке. Тяжёлая решётка со скрипом начала отворяться.

Холод забрался под рубаху, я чуть поёжился.

И только тут понял, что вокруг стояла полная тишина. Не просто тихо, а именно пусто. Ни криков Псарей, ни лязга кнутов по прутьям, ни рычания соседних зверей. Казалось, даже драконы в клетках через проход замерли и прислушивались. Или это я сам был настолько поглощён происходящим, что ничего не слышал. Что для меня было нетипично. Я всегда старался держать одно ухо на том, что творится вокруг. Но сейчас ситуация была слишком уж необычной даже для меня.

Уголёк поднял морду и посмотрел на меня. Взгляд похож на взгляд большого пса, который сидит у открытой двери и молча спрашивает, можно ли. В тёмном глазу, затянутом тонкой плёнкой второго века, читалось ожидание — без рывка и дёрганья цепи.

Я вышел из клетки, отошёл на несколько метров по проходу и развернулся.

Зверь остался внутри.

Странно. Ещё с десяток минут назад он метался по тесной коробке и рвал на себя короткую цепь. А теперь просто лежал, глядя на открытую дверь. Неужели тихое гудение так его успокоило? Или дело было в чём-то другом.

Я поднял взгляд на серые каменные карнизы. Четыре тёмных силуэта. Стрелки были на местах, арбалеты на коленях, глаза на нас. Видели, что дверь открыта, зверь внутри, а я стою снаружи. Наверняка прикидывали, что это за игра такая.

Я не знал, как вытащить Уголька из клетки. Команду он не понимал. Потянуть за цепь означало вернуться к старым методам, к тому самому «железу берёт». А любое резкое движение с моей стороны могло всё испортить.

И тут меня осенило.

Дело вовсе не в том, чтобы его непременно сейчас вывести. Дело в том, чтобы дать ему свободу. Пусть и на длинной цепи, но свободу. Выйдет, когда сам захочет. Это и есть главное, чем выгул с поводком отличается от вывода на цепи. Разница в том, кто принимает решение.

Я развернулся и пошёл к Молчуну.

Парень стоял у стены, смотрел на дракона внимательно, почти заворожённо. Когда я подошёл, Молчун перевёл взгляд на меня и сделал несколько коротких движений головой в сторону открытой клетки. Дескать, чего это он.

Я обернулся, глянул на Уголька. Тот всё так же лежал, положив морду на лапы.

— Не хочет пока сам, — тихо сказал я. — Не понимаю.

Молчун стукнул меня в плечо. Осторожно, но ощутимо. Я обернулся. Он показывал пальцами на свой рот, открывал и закрывал его, потом тыкал в сторону клетки. Спрашивал без слов. Что ты там ему пел?

Я снова отвернулся. Для меня сейчас важнее Уголёк, а не разъяснения.

— Это вибрация такая, горловая, — ответил тихо, не отрывая глаз от дрейка. — В племенах так успокаивают маленьких драконов, когда те нервничают или слишком возбуждены. Сам не знаю, откуда у племён это пошло. Просто пользуюсь, когда нужно. И, кажется, работает.

Сбоку раздался странный звук. Похожий на беззвучный смех, только с хрипом в горле. Я скосил глаза.

Молчун и вправду смеялся. По-своему, как умел. Плечи мелко тряслись, рот приоткрыт, но звука почти не было. Пальцем он показывал на Уголька. Я понял, что он имеет в виду. Работает. Ещё как работает. Даже слишком.

Потом смех оборвался. Молчун остановился, задумался, и на его лицо наползла другая тень. Он медленно поднял руку и коснулся своего горла, провёл пальцем по старому шраму от уха до уха. Потом развёл ладони в стороны и покачал головой. Я не смогу.

Лицо у него чуть помрачнело. Не сильно, но заметно.

И вправду ведь один из главных каналов, через который можно говорить со зверем, у него закрыт навсегда. Мне на секунду захотелось его пожалеть, сказать что-то, но было не до того. Я просто кивнул и положил руку ему на плечо. Подержал пару секунд, потом снова повернулся к клетке.

Уголёк не шевелился. Я смотрел на него с любопытством, ждал, что он станет делать.

В какой-то момент дрейк вдруг вытянул голову на длинной шее. Повертел ею из стороны в сторону, будто разминая затёкшие мышцы.

И тут же я бросил взгляд наверх. На тех же арбалетчиков с их болтами. Мысль о том, что сейчас зверь двинется, что-то пойдёт не так, и его просто уложат в сон, сидела глубоко внутри как заноза — не давала полностью отпустить ситуацию.