Я взглянул на дракона.
В глазах у него переливалось что-то, чего раньше не замечал. Искры или отблески, или просто теперь видел по-новому, после того как реальность вокруг сдвинулась и встала под другим углом. Что-то изнутри, будто за зрачком его, шла работа, и теперь я мог в неё заглянуть.
Я провёл пальцами по тёплой чешуе у основания шеи.
— Уголёк, — сказал тихо.
Дрейк фыркнул коротко, с шипящим присвистом через намордник, и по нити пошло нечто. Будто чужое сознание у меня внутри развернуло свёрток, и в свёртке лежало значение, которое нужно разложить, чтобы понять. Я не услышал его сразу. Сначала почувствовал форму, потом тяжесть, потом смысл. Так читаешь незнакомое слово на чужом языке: сначала видишь буквы, потом догадываешься, что за ними стоит.
«Не Уголёк.»
Я замер. Рука осталась на чешуе.
«Ты дал мне это имя. Я слышал. Я принял. Ты можешь так звать. Ты связан со мной наполовину, и за это у тебя есть право.»
Импульс шёл медленно, через невидимые узкие места, но доходил.
«Но позволь меня звать так, как меня зовут.»
И следом по нити прошло имя, целиком, как оно есть у него внутри. Я попробовал поймать это и удержать словами на своём языке, и получилось плохо, потому что в имени было больше, чем человеческое ухо умеет различить. Низкий гул, отзвук тёплого камня в глубине горы, удар, какой бывает, когда тяжёлая порода ложится на тяжёлую породу. И ещё что-то длинное, тянущееся, будто эхо ушедшее в породу и вернувшееся.
Я попытался свести это в звук, который мог бы выговорить.
Получилось примерно так: Кар-Рох.
Понимал, что в его голове это звучит иначе, но язык у меня свой, человеческий, горло тоже своё, и большего выдать не мог.
— Кар-Рох, — произнёс вслух, осторожно.
Дрейк фыркнул снова, и на этот раз в фырканье было что-то одобрительное. По нити в середину груди пошло тёплое, как глоток горячего отвара после мороза.
— Что это значит, Кар-Рох? — спросил я, глядя на него. Голова шла кругом.
И снова в сознании развернулся свёрток.
Я пытался разобрать, что в нём. Имя оказалось чем-то вроде короткой памяти. Картинкой, запахом, ощущением. Камень, нагретый изнутри солнцем. Камень, в котором живёт тепло, потому что под ним глубоко, в породе, ходит огонь. Снаружи холодный, серый, обычный. А положишь руку, и чувствуешь, что внутри живой. Камень, который держит огонь и не отдаёт его сразу. Хранит.
«Тот, кто держит огонь под камнем», вот что в нём было.
Пока смысл раскрывался передо мной, я почувствовал, как темнеет в глазах. Как немеют пальцы и уходит тепло из рук, ног и груди, будто кто-то изнутри откачивает кровь. Это общение, эта раскрывающаяся передо мной чужая суть, всё это забирало силы быстрее, чем я успевал понять. Ещё немного, и я просто свалюсь здесь, у него под боком, и упаду на холодный камень.
Сделал глубокий вдох. Потом ещё один.
Кар-Рох отстранился от меня. Чуть отвёл голову, повернулся боком, глянул одним глазом внимательно. Будто понял, что мне плохо, и дал воздуху пройти.
Я оглянулся. Молчуна ещё не было. Времени тоже не было.
Снова посмотрел на дракона. Собрал, что было.
«Кар-Рох,» — попробовал не вслух, а только послать.
По нити прошёл слабый сигнал. Дрейк перевёл на меня глаз, и взгляд стал внимательнее.
«Здесь, где мы. Это плен. Я и ты. Оба.»
Дракон не двигался. Только смотрел, во взгляде было больше, чем у любого зверя, которого я видел в своей прошлой жизни. Больше, чем у волка, на которого годами смотришь через сетку.
«Ты должен делать то, о чём я попрошу. Когда попрошу, тогда. Я уведу нас отсюда. Вместе. Но ты должен слушать. И делать. Люди здесь хотят тебе зла. И другим. Если будем умнее, обманем их и уйдём. Обещай слушать.»
Кар-Рох выдохнул громко, через ноздри. Из-под намордника вырвалась струя тёплого пара, окутала всё в шаге от него, осела на чешуе мелкими каплями.
«Кар-Рох слушает полусвязанного, — пошёл по нити тонкий, уже истончающийся сигнал. — Полусвязанный скажет имя. Кар-Рох будет слушать.»
И тут я услышал шаги.
Знал чьи. Молчун. Шёл со стороны прохода, и судя по тому, как он шёл, нёс ведро.
«Аррен», — сказал мысленно. Толкнул это слово по нити последним усилием.
«Аррен», — прозвучало в моём сознании эхом. Чужим голосом. Голосом этого огромного, тёплого, спокойного зверя, у которого внутри камня жил огонь.
Кар-Рох ещё раз фыркнул. Потом подобрал лапы и медленно опустился на пол. Лёг. Голова на лапах, бока ровно ходят.
Я бросил взгляд через решётку направо. Молчун уже подходил, в одной руке деревянное ведро, тёмное от старой крови. В другой связка ключей. Шёл, поглядывая на меня.
Сил почти не осталось. Казалось, ещё секунда, и я просто рухну. Я схватился рукой за прут решётки. Холодное железо обожгло ладонь, и это помогло, привело в чувство на пару вдохов. Ноги ватные, будто из них ушла вся кровь и стояла где-то в животе.
Молчун подошёл, посмотрел на меня и нахмурился. Поставил ведро у решётки. Брови поднял вопросительно.
Я махнул рукой. Нормально, мол.
Сделал глубокий вдох, с трудом протолкнул воздух глубже, чем обычно. Потом ещё. Воздух пошёл. Голова прояснилась чуть.
Вышел из клетки. Дрейк лежал спокойный, как будто не было ни ночи без сна, ни тёмного взгляда с утра, ни этого всего.
Молчун заметил это сразу. Показал пальцем на дрейка, потом на меня, потом снова на дрейка. Глаза у него были яркие, живые, я редко видел его таким. Закивал быстро, развёл руки. Что ты сделал, спрашивал жест.
Я взглянул на Кар-Роха ещё раз и увидел теперь иначе. Не умного зверя, а существо, которое смотрит на меня так, как смотрит человек, стоящий рядом. Только куда яснее, чем смотрит обычный человек.
— Да, — сказал я Молчуну. Голос вышел сипло. — Успокоился. Кажется.
Молчун смотрел внимательно и долго. Взгляд странный — не то подозрение, не то удивление. И ещё что-то под этим, тяжёлое. Я не сразу понял что, потом понял. Зависть — тихая очень, кажется без злобы, но зависть. Десять лет парень искал то, к чему я подошёл за несколько недель.
— Спасибо, Молчун, — сказал я тише.
Он коротко махнул рукой, мол, чего там.
Я взял ведро. Тяжёлое, мясо тёплое ещё, парило слегка на холоде. Открыл клетку. Зашёл внутрь, медленно, чтобы не качнуло. Достал куски, положил рядом с лежащим дрейком. Свободную руку положил ему на голову, на плоское место между надбровными дугами, где чешуя гладкая.
«Поешь, Кар-Рох», — послал последний сигнал.
На этом всё. Больше я бы не выдал.
Голова закружилась. Я постоял согнувшись, ладонью опираясь на тёплую чешую, и подышал. Потом распрямился медленно.
Кар-Рох понюхал мясо. Бросил на меня короткий взгляд, и в нём было что-то простое домашнее, будто между нами уже всё было сказано. Зацепил кусок зубами через щель в наморднике, кое-как протолкнул дальше и принялся жевать.
Я смотрел, как он ест. Положил ему всё, что было в ведре. Пусть наестся. Ночь у него была плохая, а впереди дни ещё хуже могут быть.
Смотр. Вот о чём нужно думать сейчас, а не о том, что я только что говорил с дедом Аррена в каком-то белом поле. Смотр, и имперцы, и Пепельник, и срок, который тает. Нельзя, чтобы Кар-Роха забрали. Никак нельзя. Лучше готовить побег, чем отдать. Или, если получится, сделать умнее. Заставить Грохота оставить дрейка мне. Найти такой угол, чтобы им самим было выгоднее не отдавать.
Я закрыл клетку. Замок щёлкнул тяжело. Ключ повернулся в скважине, и тонкая нить под рёбрами осталась на месте, тёплая и тонкая, как ручеёк.
Вышел к Молчуну. Стоял рядом с ними молчал. Сил на разговоры не было, и на жесты не было, и на то, чтобы изобразить лицом что-то осмысленное, тоже. Просто стоял, опираясь плечом о камень стены, и смотрел, как Кар-Рох жуёт мясо. Жевал он медленно, с трудом протискивая куски через щель намордника, но ел исправно.
Молчун поглядывал на меня сбоку. Не лез. Видел, что мне худо, и видел, что говорить я сейчас не буду.
