— Ты могла прийти ко мне, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Ты могла сказать мне, и я бы сам во всём разобрался.

— Ты не отвечал на звонки, — сказала я. — Ты был на совещании.

— Я всегда на совещаниях, — сказал он. — Но я всегда доступен для тебя.

— Я знаю, — сказала я. — Но это было моё дело. Моя репутация. Моя карьера. Я должна была сама.

Он смотрел на меня долго, так долго, что я начала думать, не перегнула ли палку. Потом его лицо изменилось. Не стало мягче — нет. Но в глазах появилось что-то, чего я никогда не видела. Уважение.

— Ты смелая, Вероника, — сказал он. — Слишком смелая. Но это хорошо.

Он взял флешки, убрал в ящик стола.

— Я разберусь, — сказал он. — Сегодня.

— Что ты сделаешь? — спросила я.

— То, что должен, — сказал он. — Восстановлю справедливость.

Он встал из-за стола, подошёл ко мне. Взял за руку, притянул к себе.

— Но в следующий раз, — сказал он, и его голос стал тише, — приходи ко мне. Сразу. Не жди. Не рискуй собой.

— Обещаешь? — спросил он.

— Обещаю, — сказала я.

Он поцеловал меня. Коротко, крепко, как будто хотел запечатлеть этот момент в памяти. Потом отстранился.

— Иди работай, — сказал он. — Сегодня будет тяжёлый день.

Я кивнула и вышла.

В три часа дня по всей компании разослали приказ о срочном собрании. Всех сотрудников — от курьеров до топ-менеджеров — приглашали в главный конференц-зал на тридцать восьмом этаже.

Я сидела в своём кабинете, смотрела на экран ноутбука и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я знала, что сегодня решится моя судьба.

В 15:30 в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

На пороге стояла Елена Викторовна. В её руках была папка.

— Вероника, — сказала она. — Максим Владимирович просил вас быть на собрании.

— Я приду, — сказала я.

— Хорошо, — кивнула она и добавила тише: — Держитесь. Всё будет хорошо.

Она вышла, и я осталась одна.

В конференц-зале было полно народу. Сотрудники сидели за длинным столом, стояли у стен, шептались, переглядывались. Когда я вошла, все взгляды обратились на меня. Косые, любопытные, злорадные. Я слышала, как шепоток пробежал по залу.

Я прошла к своему месту — рядом с Тумановым, во главе стола. Села, выпрямила спину. Лицо спокойное, глаза смотрят вперёд. Я — профессионал. Я не боюсь.

Туманов вошёл через минуту. Все встали. Он прошёл к своему месту, сел.

— Садитесь, — сказал он, и зал затих.

Он открыл папку, достал бумаги.

— Уважаемые коллеги, — начал он, и его голос был ледяным, как всегда. — Я собрал вас, чтобы сообщить результаты расследования утечки конфиденциальной информации.

В зале стало тихо. Я слышала, как кто-то затаил дыхание.

— Напомню, что неделю назад немецкий партнёр отказался от сделки, получив наши внутренние финансовые данные, — продолжил он. — Расследование установило, что утечка произошла из нашей системы.

Он замолчал, обводя зал взглядом. Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

— Виновный установлен, — сказал он. — Это сотрудница приёмной Елена Орлова.

По залу прошёл шёпот. Лена сидела в последнем ряду, и я видела, как она побледнела, как её руки сжали край стола.

— Елена, — сказал Туманов, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Встаньте.

Она встала. Все обернулись. Она стояла, опустив голову, и я видела, как дрожат её плечи.

— Вы слили информацию немцам, — сказал Туманов. — Вы подставили Веронику Лисицыну, обвинив её в том, что сделали сами. Вы действовали из личной неприязни и зависти.

— Я… — начала она, но он поднял руку.

— Я не спрашиваю, — сказал он. — Я констатирую факты. У нас есть доказательства: логи доступа, видео с камер наблюдения, ваше собственное признание.

Он открыл ноутбук, повернул экран к залу. На экране было видео — Лена в офисе ночью, копирует файлы.

По залу прошёл ропот. Люди переглядывались, шептались. Лена стояла, и я видела, как по её щекам текут слёзы.

— Елена Орлова уволена, — сказал Туманов. — Материалы переданы в полицию. За промышленный шпионаж и клевету ей грозит до пяти лет лишения свободы.

Лена закрыла лицо руками. Охранник подошёл к ней, взял под руку. Она вышла из зала, не поднимая головы.

В конференц-зале повисла тишина. Туманов посмотрел на меня, и я почувствовала, как все взгляды обратились на нас.

— Вероника Лисицына, — сказал он, и его голос стал другим. Не ледяным. Твёрдым, но не холодным. — Вы были отстранены по подозрению в утечке. Расследование доказало вашу невиновность. Приношу вам извинения от лица компании.

Я смотрела на него, и внутри меня всё переворачивалось. Он извиняется. Публично. Перед всем офисом.

— Вы восстанавливаетесь в должности руководителя проекта по слиянию, — продолжил он. — С сегодняшнего дня. С полным доступом ко всем материалам.

Он встал, и я встала следом.

— Вероника, — сказал он. — Добро пожаловать обратно.

Он протянул руку. Я пожала её. Его ладонь была тёплой, сухой, уверенной. Я смотрела в его глаза, и в них не было власти. Было что-то большее. Уважение.

Зал зааплодировал. Не все — многие смотрели на меня с уважением, но были и те, кто отводил взгляды. Те, кто верил слухам. Те, кто осуждал.

Мне было всё равно.

Вечером я вернулась домой. Квартира встретила меня тишиной и светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь шторы. Я сняла туфли, прошла на кухню, налила себе чаю. Села на подоконник, глядя на город.

Я была свободна. Моё имя очищено. Моя карьера спасена. Я снова в проекте.

Но главное было не это. Главное было в том, что он сказал сегодня. Не на публике — в своём кабинете, когда смотрел на меня с уважением. «Ты смелая. Слишком смелая».

Я допила чай, поставила кружку. Пора было ложиться.

В дверь позвонили.

Я посмотрела на часы. Десять вечера. Кто мог прийти в такое время?

Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Сердце пропустило удар.

Туманов.

Я открыла дверь. Он стоял на пороге, в чёрном пальто, с лицом, которое я знала наизусть. В руках у него была бутылка вина.

— Можно? — спросил он.

Я отступила, пропуская его.

Он вошёл в прихожую, огляделся. Моя квартира была маленькой, уютной, с книгами на полках, пледами на диване, фотографиями на стенах. Здесь было всё, что делало меня мной.

— Уютно, — сказал он, снимая пальто.

— Спасибо, — ответила я.

Он повесил пальто на вешалку, повернулся ко мне. Мы стояли в прихожей, и я чувствовала, как между нами нарастает напряжение. Не то, которое было раньше — борьба, власть, желание. Другое. Тихое. Глубокое.

— Я принёс вино, — сказал он, показывая на бутылку.

— Я заметила, — улыбнулась я.

Мы прошли на кухню. Я достала бокалы, он открыл вино. Красное, сухое, с ароматом вишни и дуба. Он разлил, и мы сели за маленький стол, где я обычно завтракала одна.

— За что? — спросила я, поднимая бокал.

— За тебя, — сказал он. — За твою смелость.

Мы чокнулись. Вино было тёплым, бархатистым, и оно разливалось по телу приятным теплом.

— Ты сегодня был великолепен, — сказала я. — На собрании.

— Я был справедлив, — поправил он.

— Ты был справедлив, — согласилась я. — И ты извинился. Публично.

— Ты это заслужила, — сказал он. — Ты сделала то, что не сделал бы никто. Ты нашла виновного. Одна. Ночью. Рискуя собой.

— Я хотела доказать, что я не…

— Что ты не предательница, — закончил он. — Я знал. С самого начала.

— Знал? — переспросила я.

— Знал, — сказал он. — Я знал, что это не ты. Но я не мог ничего сделать, пока у меня не было доказательств.

— Поэтому ты отстранил меня? — спросила я.

— Поэтому, — кивнул он. — Чтобы защитить. Чтобы дать время. Чтобы ты сама нашла правду.