А у Дарона нет этого «навсегда».

Я вдыхаю, черпая храбрость из воздуха, и шагаю в пространство, которое Каэль только что покинул.

— Вы не позволили лишнего, — говорю я. Голос звучит твердо, хотя колени словно из воды, того и гляди подломятся, и я рухну вниз. — Той ночью у родника я не была шокирована или напугана… или что вы там себе придумали. Я просто… нервничала.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Нервничала?..

Я протягиваю дрожащую руку, заставляю ладонь лечь ему на грудь, прямо над сердцем. Сквозь лен чувствуется сильный, ровный ритм.

— У меня никогда не было… мужчины.

Он замирает под моей рукой.

— Понимаю.

— В вас нет ничего отталкивающего. — Те сыпь и ссадины, что кое-где оставила гниль, даже не стоят упоминания. — Я хотела того поцелуя.

И все же при мысли о нем желудок скручивается в холодный, тугой узел. Разительный контраст с тем жаром, который Вейл так искусно разжег во мне две ночи назад скольжением языка и пальцами, впивающимися в плоть, будто⁠…

Прекрати!

Мысленный приказ обжигает стыдом и замешательством, возвращая меня к тому, что действительно важно. Если Каэль из-за своего благородства не может сделать шаг навстречу, я сама должна протащить нас обоих через эту пропасть.

— Значит ли это, что я могу тебя поцеловать? — шепотом спрашивает Каэль, глядя на меня сверху вниз.

Я не отвечаю.

Вместо этого я поднимаюсь на цыпочки.

Я прижимаюсь к нему всем телом — мягкие изгибы встречаются с жесткими линиями, которые, кажется, с каждым днем становятся все шире. Когда наши носы соприкасаются, я вскидываю подбородок. А затем делаю то, на что та женщина, которой я была на прошлой неделе, никогда бы не решилась, но что нынешняя я не может себе не позволить.

Я целую его.

Я прижимаюсь губами к его губам, точно стежок к шву, и он замирает, как напуганный зверек. Первое движение его губ такое осторожное, что его можно принять за случайность, второе — уже нет.

С низким стоном, вибрирующим у меня во рту, он обхватывает меня руками. Он притягивает меня к себе не с той сокрушительной силой, что использовал Вейл, а с каким-то отчаянным благоговением. Его губы наконец начинают двигаться, нежно, пробуя на вкус, сладко.

Это приятно, наверное.

Это… легко.

Ободренная этим, я приоткрываю рот чуть сильнее, как делал Вейл, открывая доступ. А затем касаюсь кончиком языка края его нижней губы.

Реакция следует мгновенно.

Каэль содрогается, крупная дрожь передается от его груди к моей. Его рука, до этого почтительно лежавшая на талии, внезапно сжимается, пальцы впиваются в ткань моего передника, притягивая меня вплотную.

В животе порхают бабочки.

Сработало. Боги, сработало!

Я повторяю движения языка Вейла — робкое касание перерастает в более смелое, когда Каэль отвечает мне с рокочущим стоном. Теперь от него пахнет только им самим, и это чистый, свежий аромат. Он впивается в меня, как изголодавшийся человек в предложенный банкет.

Он ведет меня назад, вслепую, жадно, пока мои плечи не упираются в каменную стену у окна. Удар получается твердым, выбивая из меня вздох, который он тут же проглатывает. И тогда я чувствую это — отчетливую твердость, давящую мне в живот сквозь его брюки.

По венам пробегает резкая, холодная вспышка.

Нет, все в порядке. Ничем не отличается от того, что было две ночи назад. Я справлюсь.

Но Каэль меняет позу. Он не прижимается с той надменной, ритмичной точностью, что его брат. Он напирает с хаотичной, всепоглощающей нуждой, его бедра подаются вперед, будто он хочет раствориться во мне прямо сквозь одежду.

Он отрывается от моих губ и утыкается лицом в изгиб моей шеи, дыхание его горячее и прерывистое.

— Я хочу тебя. Боже, я сгораю от желания к тебе.

Паника, которую я надеялась задушить, просыпается, скребясь в горле. Что мне делать дальше?

Расстегнуть пуговицы на его брюках?

Отступить и разыграть кокетку? Нет, он почувствует себя отвергнутым.

Коснуться его… там?

Горло перехватывает.

Я не знаю, как это делать.

Вейл остановился прежде, чем… прежде, чем дошло до этого. Я не знаю, как касаться мужчины. Не знаю, как двигать ногами или куда деть руки. А вдруг будет больно? Вдруг я оцепенею? Вдруг разочарую его?

Тяжело сглатываю.

А вдруг я все испорчу?

Груз плана давит на меня, словно рушащаяся крыша. Если я провалюсь, Дарон умрет. Если я остановлюсь, Каэль замкнется в себе, и Дарон умрет. Но я должна быть королевой. Я должна умереть. Я должна… должна…

Проклятие, я не могу дышать.

Стены покоев словно качнулись внутрь. Солнечный свет кажется слишком горячим, слишком обнажающим. Слишком много всего. Мне нужно выбраться. Мне нужно⁠…

Нет!

Я не могу отвергнуть его, только не снова. Ибо если я отпряну в страхе, он навсегда спрячется в свою раковину. Решит, что он монстр, как и говорил Вейл.

Я через силу сглатываю комок ужаса, молясь, чтобы голос не сорвался, и прижимаюсь лбом к его груди, пряча лицо.

— Солнце, — выдавливаю я, позволяя коленям подогнуться ровно настолько, чтобы это выглядело как слабость, а не как холодность. — У меня… голова кружится. Жара…

Каэль реагирует прежде, чем я заканчиваю фразу.

Он отступает, создавая благословенный фунт холодного пространства между нами. Давление в животе исчезает, и воздух снова врывается в легкие.

— Солнце. — Его голос звучит испуганно, вина мгновенно смывает желание с его лица. — Конечно. Мы работали на самом припеке, а ты ничего не ела с рассвета. Я… я идиот. — Он протягивает руку, чтобы поддержать меня, но касается осторожно, лишь помогая сохранить равновесие. — Вот. Садись.

Я позволяю ему усадить меня на стоящий рядом стул, но это никак не унимает неразбериху в голове. Почему я такая? Почему с ним?

Или вернее… почему не с Вейлом?

Я немного обмахиваюсь, продолжая играть роль упавшей в обморок девицы. Поцелуй, который я только что подарила Каэлю, сработал. Но он сработал лишь потому, что у меня была карта. Вейл показал мне путь, и я шла по нему ровно до того момента, как Каэль прижался своими бедрами к моим.

На этом карта обрывается.

Раздается резкий стук в дверь.

Каэль мгновенно выпрямляется: любовник исчезает, король возвращается в мгновение ока.

— Войдите.

Дверь распахивается, и внутрь вваливается человек в запыленной дорожной одежде — судя по виду, гонец. Он вцепился в футляр для свитков побелевшими пальцами, на широком лбу блестит пот. Он выглядит испуганным, его глаза мечутся по покоям, пока не останавливаются на Каэле.

— Ваше Величество! — Мужчина поспешно кланяется, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Мы думаем, она у нас! Мы уже отправили новую карету, но⁠…

Его взгляд падает на меня.

Рот гонца захлопывается с отчетливым щелчком. Он переводит взгляд с меня на Каэля, в его глазах вспыхивает чистая паника, будто он застукал кого-то за убийством. Почему?

Каэль двигается со скоростью, которая в другом мужчине показалась бы неуклюжей. В три длинных шага он пересекает покои, довольно грубо хватает мужчину за плечо и выталкивает его в коридор.

Дверь с грохотом захлопывается.

Что все это значит? Кого «ее»? Маму? Должно быть, это она. Каэль обещал привезти ее сюда. Он отправил карету. Почему гонец сказал, что они отправили новую карету?.. Если только с прежней что-то не случилось?

Холодок дурного предчувствия пробегает по спине.

Что, если старая карета сломалась в дороге? Или, что еще хуже, на нее напали. Город голодает, отчаявшиеся люди ищут хоть что-то, где может оказаться хлеб или монета. Если они остановили мою семью, если они открыли дверь и нашли там лишь старуху и умирающего мальчика…

Праведный страх выталкивает меня со стула. Я должна знать. Я сверлю взглядом тяжелую дубовую дверь, напрягая слух, но дерево слишком толстое, а камень слишком плотный. О чем они говорят? Где мой брат?