Вместо этого я вытерла уголок рта краем рукава поднялась с ковра.

— Обязательно схожу вниз. Подышу воздухом, освежусь.

Йона моментально преобразилась. Она захлопала в ладоши с энтузиазмом, что серебряные пуговки на ее фартуке слегка зазвенели.

— Прекрасное решение, госпожа! — воскликнула девушка с искренностью человека, которому только что сообщили, что завтра выходной. — Лучше и быть не может! Свежий воздух, движение, солнышко — это в сто раз лучше любого отвара лекаря Мирты, вот попомните мои слова! А если пройтись по саду, там сейчас цветет все что только возможно! Он немного дальше, ближе к берегу речки. Там клумбы просто невероятные: такие цветы, что остановишься и стоишь как вкопанная, смотришь и ни о чем плохом думать не хочется! Я вам покажу дорогу, не беспокойтесь!

Дорогой вниз служила та самая лестница, которую мысленно я уже успела окрестить «вырви ноги» за ее способность создавать иллюзию бесконечности. Служанка шла чуть впереди, придерживая факельный бра у очередного поворота, и тихонько рассказывала что-то про садовника Ортека, который уже двадцать лет занимается клумбами и к посторонним относится примерно так же, как сова к дневному свету, но цветы у него получались такие, что прощаешь все.

Дверь внизу открылась тяжело, и в лицо сразу ударил воздух. Нога ступила на влажную по краям плит брусчатку, теплую уже там, где успело потрудиться утреннее солнце. Что тут можно было сказать? Ходить и дышать воздухом оказалось занятием куда более приятным, чем сидеть перед монитором по восемь часов с перерывом исключительно на чай и походы в туалет. Работа в прошлой жизни у меня была сидячей, малоподвижной, с постоянным ощущением к концу дня, что позвоночник написал заявление об уходе и просит выходное пособие. Здесь же спина выпрямилась сама собой, ноги пошли вперед с нормальной человеческой уверенностью, и даже мысли как-то разложились по своим местам чуть ровнее, чем в духоте комнаты.

Можно было бы назвать это отдыхом у бабушки в деревне, если бы у бабушки в деревне была башня посреди огорода, беседка, которая уже воспринималась как личная собственность, река, которую тоже хотелось считать своей хотя бы морально, и сад, о котором Йона говорила с таким придыханием, что туда хотелось попасть уже просто из принципа.

Служанка проводила меня до садовой тропинки, там тактично откланялась, ссылаясь на дела наверху, и пообещала вернуться через час, скрываясь обратно за тяжелой дверью, как будто сделала доброе дело и теперь дает ему отстояться.

Тропинка уходила вдоль невысокой каменной ограды, заросшей плющом, и вела прямо к тому месту, где сад переходил в речной берег. Клумбы стояли геометрически выверенными группами: что-то фиолетовое и пушистое вдоль камня, потом желтое, высокое, чуть покачивающееся на легком ветру, дальше — белое, мелкое, собранное в плотные соцветия, похожее на пену. Местами попадались цветы, которых в моей прошлой жизни никогда не существовало и не могло существовать: один, например, менял цвет прямо на глазах — с розового на синий и обратно. Другой светился едва заметным теплым светом, который был почти незаметен на солнце, но угадывался на тенистой стороне клумбы.

Я остановилась у берега. Река здесь делала небольшой изгиб, и в этом изгибе вода стояла прозрачная, отражала небо. Я вдохнула полными легкими и ощутила нечто, чему в прошлой жизни не знала толкового названия, потому что это нечто случалось редко. Что-то вроде «здесь хорошо» без всяких оговорок. Просто хорошо. Птица свистела где-то в ветвях над головой, вода тихонько шелестела о камень, и пахло цветами, и воздух был такой, что снова захотелось вдохнуть.

Вдохнула. И вот именно в этот самый возвышенный момент примирения с действительностью чья-то рука схватила меня за запястье, вынырнув из кустов с ловкостью опытного разбойника.

Я запищала негромко, но с чувством, и рванулась в сторону с инстинктивным порывом, который срабатывает раньше, чем успеваешь подумать. Рука разжалась, кусты зашевелились, и из них вышел молодой человек. Он был высокий, хорошо сложен — то, что называют «атлетически», без лишних слов. Темно-русые волосы аккуратно уложены, хотя сейчас немного растрепанные от беготни по кустам. Лицо правильное, с той убедительной красотой, которую обычно рисуют на обложках любовных романов, — широкие скулы, темные глаза. Одет хорошо. Явно не из тех, кто привык к бедности. И смотрел на меня с таким выражением, которое совмещало облегчение, нетерпение и что-то претендующее на томность.

— Ты что, — произнесла максимально выразительно, что на родном языке назвала бы «с наездом», — совсем спятил, пацан?

Незнакомец моргнул. Томность с его лица немного сползла. Скорее всего, потому что «пацан» в любом языке звучит специфически, и даже магический перевод, встроенный неизвестно куда, передал интонацию точно.

— Алиса, — произнес он вполголоса, с придыханием. — Я едва успел добраться сюда! Слуги патрулируют весь нижний периметр с утра. Пришлось обойти через северный лес, там трясина у второго камня, — он поморщился, покосившись на сапог с подозрительным темным пятном, — но я добрался. Я должен был тебя видеть.

Я молчала.

— Ты молчишь, — продолжил он, явно трактуя игнор в удобном для себя ключе. — Понимаю. Муж совсем не дает прохода, да? Все время в башне, следит? Две недели, Алиса. Две недели ни слова, ни знака… Я уже думал, что что-то случилось. А ты лежала больная… Мне сказали, что долго спала, но я был вне себя! Не мог к тебе пробраться, замок закрыт со всех сторон...

Он говорил дальше — про страстные ночи, про встречи втайне от строгих слуг, про чувство, которое «ни один брак по принуждению не в силах убить» — и где-то на середине монолога в голове сам собой начал выстраиваться закономерный вывод, который в другое время и в другом месте, пожалуй, показался бы увлекательным сюжетом для романа.

— Подожди, — перебила я его. — Ты сейчас говоришь об интиме?

— Ну... да, — прошептал молодой человек. — Ты же помнишь, как мы...

— Помню-помню, — я быстро согласилась, хотя, разумеется, не помнила ровным счетом ничего. — А скажи мне вот что. Ты — это мой... — Я сделала паузу, подбирая слово с таким видом, будто оно просто вылетело из головы, а не отсутствовало в ней изначально по причине полного незнакомства с ситуацией.

Настоящая Алиса — засранка! Вся такая белокурая, печальная и питающаяся овощами, умудрялась параллельно с нелюбимым браком вести деятельную личную жизнь! С вот этим вот, который сейчас стоял передо мной и смотрел уверенный в том, что занят самым важным делом на свете.

— Твой возлюбленный, Алиса. Полгода уже.

У Алисы был любовник! Прекрасно! Это новая вводная, которую мироздание подбрасывает мне в самый расслабленный момент, когда я только успела найти хорошую точку на берегу реки.

— Слушай, — я начала быстро разбрасывать карты, — отстань от меня по-хорошему. Серьезно, парень. Просто разворачивайся, иди обратно через свою трясину у второго камня и забудь, что сюда вообще приходил.

Незнакомец уставился на меня так, как смотрят на фокусника, который только что вытащил из шляпы не кролика, а, например, живую курицу. Потом брови его поднялись, и по лицу прошла волна легкого недоумения, сменившегося чем-то снисходительным.

— Ты сердишься, — констатировал он с видом «понял и все готов простить». — Конечно... Долгая разлука, болезнь, нервы. Это понятно. Но я уже придумал! Я найду способ, чтобы муж уехал в очередную командировку по делам куда-нибудь подальше. Тогда у нас будет время, и все...

— Стоп. Командировку?

— Так он всегда куда-то уезжает по делам орденов или по собственной необходимости, это все знают, — пожал плечами незнакомец. — Главное — убедиться, что уедет надолго и...

— Пацан, — не выдержала я, — мне не нужно, чтобы он уезжал в командировку. Мне не нужны тайные встречи в кустах. Мне не нужны страстные ночи и вся прочая программа. Ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты ушел и не возвращался!

Любовник настоящей Алисы смотрел на меня, как будто слышит слова, понимает каждое по отдельности, но в единую конструкцию они у него не складываются. Потом чуть склонил голову, и в глазах его появилось что-то, что можно было бы назвать «снисходительное понимание», а можно было бы назвать «я решил, что это капризы и скоро пройдет».