Яблочный напиток оказался неожиданно хорош: чуть терпкий, с корицей, совершенно не похожий ни на один сок из пакета, который я когда-либо пила в прошлой жизни. Я методично допивала второй бокал, наблюдала за тем, как по речке плывет какой-то лист, и думала, что в принципе могла бы устроиться в этом мире вполне сносно, если бы не полное отсутствие каких-либо вводных данных. Сидеть за красивым столом в красивом платье с красивым видом — это, конечно, приятно, но несколько затруднительно, когда ты не знаешь ни имен, ни лиц, ни истории, ни того, кто здесь кому и чем обязан. Надо провести планомерную, ненавязчивую разведку под видом светской беседы. Благо Йона производила впечатление человека, которому не требуется особых усилий, чтобы разговориться.

— Скажи мне, Йона, — произнесла как бы между прочим, отламывая кусочек сыра, — а давно ты служишь господину?

Девица посмотрела на меня так, как смотрит учитель на ученика, который во второй раз написал в диктанте одну и ту же орфографическую ошибку: с терпением, которое явно давалось ей с некоторым усилием.

— Госпожа, так я же с вами приехала! Из поместья Дарроков, — сказала служанка с расстановкой, точно объясняла что-то очевидное. — Я служу вам уже четыре года! Как только мне исполнилось тринадцать и меня взяли в дом.

Я повторила про себя название поместья с видом, что оно мне совершенно знакомо, и только потом до меня дошло. Разумеется, Дарроки! Это, наверное, семья Алисы, из которой она прибыла сюда со своим чемоданом, служанкой и, судя по всему, категорическим нежеланием быть здесь.

— А, точно, — произнесла я с небрежным видом, каким обычно говорят «ах да, совсем из головы вылетело» вместо честного «понятия не имею, о чем ты вообще». — Запамятовала что-то.

Йона открыла рот, закрыла, потом все-таки решила, что промолчать будет тактичнее.

— Это от долгого сна, наверное, — великодушно констатировала она. — Лекарь Мирта говорит, что при магическом переносе…

— Расскажи мне о семье, — перебила я с нарочитой ленцой в голосе. — Просто… как они там?

И вот тут Йона ожила. Должно быть, разговоры о поместье Дарроков занимали в ее сердце особое место, потому что лицо ее немедленно приобрело то теплое, чуть ностальгическое выражение, с которым люди вспоминают дом, когда находятся далеко от него.

Отец Алисы — лорд Эдриан Даррок — оказался человеком влиятельным, занимавшим при королевском дворе должность советника по торговым делам, что в пересчете на понятные мне категории означало примерно «человек при деньгах и связях, который знает, кому и сколько надо заплатить, чтобы что-то сдвинулось с места». Поместье у семьи было большое, земли обширные, в столице имелся собственный особняк. Матушка — леди Виолетта Даррок — по описанию Йоны была женщиной красивой, строгой и обладавшей сортом практичности, при котором красота существует не сама по себе, а непременно в связке с пользой. Она занималась хозяйством с такой же методичностью, с какой военачальники занимаются стратегическими картами, и поместье под ее управлением работало как часовой механизм. Сестры — их обнаружилось целых две — были младше. Одна на три года, другая на пять. Обе, по словам Йоны, живые, общительные и совершенно не похожие на Алису в том смысле, что они, кажется, вполне себе радовались жизни.

— Госпожа Леана уже выезжает в свет, — сообщила служанка интонацией, которая в любом веке и в любом мире означает одно: скоро замуж. — А госпожа Тея еще учится музыке, но говорят, пальцы у нее удивительные.

Я слушала и рисовала себе картину: состоятельная семья, работающая, не бедствующая, с положением при дворе и перспективами. Дочери воспитаны, выездные, при матери-стратеге и отце-советнике. Какая, спрашивается, нужда отдавать старшую дочь архимагу с репутацией, при которой нормальный человек предпочтет обойти улицу стороной? Логика не складывалась. Если семья при деньгах, при связях и при двух других дочерях на выданье, то зачем понадобилось жертвовать Алисой в пользу мрачного мага с отдельной именной башней? Может, засиделась в девках? Мне неловко было думать об этом, учитывая, что Алиса по виду была явно моложе меня, но кто его знает, какие здесь стандарты. В средневековых обществах девицу двадцати трех лет вполне могли считать опасно близкой к категории «безнадежно». Хотя, с другой стороны, при такой внешности и таком папе-советнике, неужели никто не сватался?

— Йона, — сказала наконец, не выдержав внутреннего диалога с собственным любопытством, — а как вообще так вышло, что я… что мы оказались здесь? Ну, замужество, свадьба — это все, конечно, понятно, но как именно это случилось?

Йона остановила тараторить. Посмотрела на меня долго и внимательно, потом медленно произнесла:

— Госпожа. Вас точно бес не попутал?

— Йона…

— Вы спрашиваете, как вышли замуж за собственного мужа.

— Я спрашиваю для того, чтобы…

— Это от долгого сна? — она наклонила голову набок, как будто искренне пытается найти разумное объяснение тому, что разумным объяснениям не поддается.

— Йона, — процедила я, беря со стола салфетку и задумчиво взвешивая ее в руке, — я сейчас сделаю кое-что непедагогичное.

Салфетка полетела точно в рыжую голову. Йона пискнула, отскочила на шаг и прикрыла лицо ладонями больше от неожиданности, чем от реальной угрозы, потому что льняная салфетка, при всей моей меткости, страшным оружием не являлась.

— Отвечай на вопрос, — велела я.

Служанка опустила руки, посмотрела на меня и выдохнула.

— Хорошо! Это все король.

Я откинулась на спинку стула и жестом предложила продолжать. Дальнейшее, по мере того как Йона говорила — сначала осторожно, нащупывая слова, потом все увереннее, войдя во вкус пересказа, — складывалось в картину настолько абсурдную, что у меня начало нарастать подозрение: либо в этом королевстве с логикой серьезные проблемы, либо король просто большой оригинал.

Дело обстояло следующим образом: архимаг Люстер Фейр, будучи существом самодостаточным, к общественному мнению равнодушным и к придворным церемониям испытывавшим примерно такой же энтузиазм, как кошка к купанию, тем не менее существовал в том же королевстве, что и все прочие. А в королевстве, как выяснилось, люди умели складывать слухи из ничего с той скоростью и продуктивностью, с какой в другом месте складывают дрова. Про архимага слухи ходили — Йона произнесла это с подобающим случаю выражением лица — жуткие. Одни говорили, что он призывает темных духов и ведет с ними переписку. Другие — что в его лаборатории хранятся вещи, от одного перечисления которых почтенные горожане падают в обморок. Третьи утверждали, что он умеет убивать одним взглядом, хотя это, по всей видимости, было преувеличением, потому что иначе у него к этому моменту кончились бы собеседники. В общем, репутация у человека сложилась такая, что дети переставали плакать при его имени не потому что успокаивались, а потому что от страха забывали, зачем плакали. Крестьяне нервничали. Горожане тревожились. Придворные делали вид, что все в порядке, но при этом тревожились с удвоенной силой, просто в более дорогой одежде. И в какой-то момент это общественное напряжение доползло до трона и легло на стол к его величеству в виде петиций, донесений и просто нервных придворных, которые намекали, что что-то с этим надо делать. Его величество подумал, посовещался с советниками. Советники сказали что-то умное или то, что в данной системе координат считалось умным. В итоге было принято решение, которое в своей монументальной простоте граничило с гениальностью или с полной потерей здравомыслия, в зависимости от угла зрения: архимагу велели жениться. Не потому что архимаг был опасен. Во всяком случае, не только поэтому. А потому что, по высочайшему мнению, женатый человек немедленно приобретает в глазах народа оттенок безобидности. Женатый — значит домашний. Домашний — значит не такой страшный. У него жена, возможно скоро будут дети, он ест за общим столом и, наверное, иногда ворчит из-за дырявых носков, как обычные люди. Злодеи из готических легенд не ворчат из-за носков. Это всем известно. Значит все не так плохо, не нужно паниковать, король держит ситуацию под контролем, расходитесь по домам. Публичный образ, если говорить понятными мне словами. PR-кампания масштабом в одну свадьбу.