— Закуришь тут. — ответил Виктор, глядя в пространство стеклянными глазами: — тут и поседеть недолго. Ты знала, что в прайде у львов если самец не желает трахаться, то львицы его заставляют? И знаешь как? Могут за то самое укусить, причем серьезно.

— Чего? Фу, надымил… — девушка машет ладонью перед лицом, потом решительно подходит к окну и открывает форточку: — чего это с тобой, Полищук? Ты ж несгибаемый и непробиваемый как танк.

— Со мной? Со мной все в порядке, Маш. С миром что-то не так. Ты знала что в человеческий анус можно засунуть трех енотов?

— А⁈

— Вот и я не знал.

— Почему трех? Почему енотов?

— Хотел бы я знать, Маш… то есть — не хотел! Потому и не стал спрашивать дальше…

— Ты что, пьяный⁈ Полищук⁈ — Маша становится перед ним и заглядывает ему в глаза: — а ну посмотри на меня!

— Конечно я пьяный. Был. Пока меня четыре школьницы жизни не научили… знаешь ли ты, Маш, что такое «позиция бобром»? Уверен, что в Кама Сутре такого нет.

— Бобром? Да о чем ты с ними разговаривал, Полищук⁈

— О жизни. — Виктор смотрит как пепел осыпается с кончика сигареты прямо в пепельницу: — о жизни, о любви, о смерти, о том, что на Венере ураганные ветра — до трехсот километров в час! Что на Марсе будут цвести яблони и что если вовремя вынуть и на живот кончить — то детей не будет…

— Чему ты их учишь, Витька⁈

— Я? Ха! Я их учу… этих учить ничему не надо, это они тебя чему угодно научат… ты знаешь, что такое «децел»? Воот. А я теперь — знаю. Было бы лучше если бы я не знал, но… — он качает головой. — Поистине, Волокитина, многие знания — многие печали. Как-то я сказал, что старшеклассники — лучшие люди страны, потому что они еще не научились боятся, у них свежий разум и они еще не забыли классиков. Кажется, они лучшие во всем…

— С ума сойти. — Маша упирает руки в бока: — четыре школьницы тебя курить научили и ругаться матом. Возьми себя в руки, Витька, что за сопли.

— Ты их видела, Маш? Они же на вид как одуванчики на полянке, как цветочки — невинные и трогательные… такие… — он поморгал: — интересно мы в свое время такие же были?

— Ты-то точно еще похлеще был!

— Не, я позднецвет, Маш. В школе я был ботаником, читал много книжек и боялся подойти к девочкам.

— Ага, а потом появился Илья Муромец и вложил тебе в руку член-кладенец. Не придумывай, Вить, все равно тебе никто не поверит.

— Но они… — Виктор моргает: — ты видела Яночку Баринову? Невинная девочка, глаза-васильки. Это она сказала мне что такое «децел».

— Да что ты с этим «децелом»! Это… это же ну «немного» или «мало», да?

— «Децел», Маш, это оказывается расстояние между **ндой и жопой…

Глава 20

Елизавета «Боярыня» Нарышкина

Она открыла глаза и некоторое время смотрела в потолок, вспоминая кто она и почему потолок в ее комнате выглядит таким неправильным. Люстра, которая обычно была сбоку — сейчас нависала прямо над ней, хрустальным букетом серебристых цветов. Она нахмурилась и подняла голову, новенькая раскладушка тут же дала знать о себе протяжным скрипом пружин.

Ах, да, подумала она, я же вчера уложила Инну на свою кровать, а сама легла на раскладушке, вот почему я прямо под люстрой, в центре комнаты. Ведь вчера…

Она вспомнила вчерашний вечер. Села, отбросила одеяло, несмотря на протестующий скрип пружин раскладушки.

— О… ты проснулась. — Инна, лежавшая на ее кровати — повернула голову и приподнялась на локте. — А я давно уже не сплю. Думаю.

— О чем с утра можно думать, Коломиец? Сегодня суббота, вставай… позавтракаем и в город пойдем. Можем в кино зайти или просто по парку погулять… а то давай вечером на дискотеку пройдем, а?

— Так нас не пустят, мы же школьницы…

— Да кто знает? Ты вон ростом даже выше, чем Лилька, а ее везде пускают. Просто вести себя поуверенней и все. Вон Наташка из паралели постоянно на дискачи ходит. — говорит Лиза и протяжно зевает.

— Потому что она — шалава. — рассудительно замечает Инна. — За ней вечно какие-то армяне на «Волгах» приезжают или старшеклассники. А в тот раз и вовсе был какой-то с синими татуировками на пальцах. А ты же у нас верная будущая жена Поповича вроде как?

— … да ну тебя.

— Нет, в самом деле… — Инна садится в кровати по-турецки, скрестив ноги и чуть наклонившись вперед. — Чего ты вчера такая молчаливая была? Я думала ты обрадуешься, твой ненаглядный Попович пришел, обычно у тебя глаза светятся, а вчера ты как будто воды в рот набрала. Что случилось?

— Ничего не случилось. Не хочешь на дискотеку — не пойдем.

— Неет, ты так просто от меня не отделаешься, Боярыня. — прищуривается Инна. — Я тебя как облупленную знаю, я ж тебя на руках носила, когда ты вооот такая была. — она показывает пальцами: — я тебя с собой носила и на ночь спать укладывала в спичечный коробок с ватой. Ты такая миленькая была! А потом вон выросла такой дылдой и совсем не милая. Даже на дискотеку со мной не хочешь.

— Так ты пойдешь?

— Попробовать можно. — чешет затылок Инна: — Янку Баринову возьмем и Ксюху. Теперь, когда она у тети Лили живет — ей можно и не отпрашиваться! А вот Яну придется с боем вырывать, хотя у нее мама с ночной смены… может и не заметит. Только вот одеться нужно правильно, Ксюха ростом с тетю Лилю, конечно, но вот худая как бесенок. Хм… надо бы у нее в гардеробе порыться. Классно что ей тетя Лиля разрешает свое носить, но надо подобрать… и Барыне заодно!

— У меня джинсы и куртка есть — дутая, красная. Самое то. — кивает Лиза: — у Ксюхи в квартире макияж нанесем!

— А Лиля нас не поймает?

— Лилька — мировая тетя! — отмахивается Лиза: — она и сама с нами пойдет, если что! Это Ксюха — трусиха, все время ей что-то там за гаражами мерещится!

— Ну… может это отчим за ней ходит? — предполагает Инна: — надо, наверное, Поповичу сказать, пусть он ему табло набок свернет. Уж что-что, а это он умеет, вон какой здоровый. Помнишь брата Борисенко, того, что каратэ подпольно занимается? Так Виктор Борисович ему таких люлей надавал, что тот уже полгода его умоляет научить приемчикам, вот. Такая сила пропадает, это не дело. Как говорится, мирный атом в каждый дом. То бишь мирный Попович — в каждое табло кулаком!

— Да что ты все про… Виктора Борисовича… — досадливо морщится Лиза. Инна моргает, наклоняет голову. Ерзает на месте, устраиваясь поудобнее.

— Тааак. — говорит она. — Нарышкина! Вот с этого места поподробней, пожалуйста. Ты же его сто лет уже иначе чем «Витенька» не называешь и мысленно уже четыре свитера с оленями связала и двоих детей ему родила, мальчика и девочку. Что с тобой такое, Боярыня?

— Да ну тебя! — Лиза отворачивается.

— … не хочешь говорить — и не надо. — наконец говорит Инна. — Ладно, давай вставать и завтракать. Твоя мама давно встала, на кухне чем-то гремит и выпечкой вкусно пахнет, так что…

— Сама не знаю. — тихо говорит Лиза и Инна — замолкает, подается вперед, обратившись в слух.

— … вот сама не знаю, что случилось. — продолжает Лиза, опустив глаза вниз: — но вот как… Виктора Борисовича вчера увидела с тетей Лилей на руках, так сразу все и поняла. Вроде и раньше все понимала, но как-то умом, а не сердцем. А тут — увидела, как он ее держит и что-то внутри оборвалось, понимаешь?

— Как он ее держал? — Инна сползла с кровати и села рядом с Лизой на раскладушку. Пружины противно заскрипели, но девочки не обратили внимания.

— … как-то по-особому. Нежно. Прижимал к себе… меня так никто не держал. И… — Лиза шмыгнула носом.

— Бедная Лиза. — вздыхает Инна и притягивает ее к себе, заключает в объятия: — иди сюда…

— … не знаю… — пробормотала Лиза ей в грудь: — как-то я поняла, что все. Конец. Он же ко мне как к ребенку относится, понимаешь? Со снисхождением. А я-то дурочка, перепутала эту жалость с любовью…

— Ой-вэй…

— … вот что мне теперь делать, а?