— Пока я залезала — она помялась. — оправдывается Лиля: — но я тоже попить принесла. Вот! — из безразмерного кармана штанов на свет появляется небольшая, темная бутылка без опознавательных знаков: — это сливовица! Та самая, что лучшая в округе от пана Не Помню Как Зовут! Тащ генерал Ермаков советовал, говорил, что если депрессия, то обязательно нужно перед сном по пятьдесят грамм…

— С чего это ты взяла что у меня депрессия, Бергштейн?

— Это не у тебя! Это у меня депрессия! — бодро заявляет Лиля, расстегивая куртку: — а где у тебя вешалка?

— В прихожей. Как у всех нормальных людей. Если бы ты входила как все нормальные люди — через нормальную дверь, по нормальной лестнице нормального подъезда — ты бы знала, ненормальная!

— Круто! Вешалка в прихожей! А где прихожая?

— Вот скажи мне, Бергштейн, а уходить ты тоже через балкон собираешься? Тогда зачем тебе куртку в прихожей вешать? Намотай ее на голову! Засунь в шкаф! Повесь на люстру!

— Эээ… — говорит Лиля, пятясь назад: — да ты чего, Дусь? Я же так… в гости пришла…

— Лиля! Не обращай внимания! — Нина поспешно берет девушку под руку и метает в Катю-Дусю осуждающий взгляд: — это она после матча усталая и злая как собака, у нее всегда так.

— … я так и поняла! — повеселела Лиля: — она только с виду такая бука, а на самом деле — очень добрая!

— Это я-то⁈

— Ага! Ты — добрая! Где у тебя прихожая? Не вставай, я сама найду!

— Гррр… — рычит Катя-Дуся вслед Лильке из кресла куда она опустилась под воздействием всех происходящих в ее доме событий.

— Как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались! — улыбается Нина: — правда же?

— Боги, как вы все меня раздражаете…

Звенит дверной звонок и Катя-Дуся поднимается с кресла, чтобы пойти в прихожую, но там уже щелкает замок, с кем-то весело щебечет эта Бергштейн и она волевым усилием удерживает свои глазные яблоки на месте, не позволяя им — закатиться. Эта Лилька уже кого-то впустила! Наверняка даже в глазок не посмотрела!

Она решительно направляется вперед, но тут в дверях зала появляется он. Сергей Князев. Он одет в спортивный костюм, покрытый темными пятнами, и тяжело дышит. В руках у него букет каких-то цветов, больше похожий на яркий веник, коробка конфет и бутылка шампанского. Мокрые волосы прилипли ко лбу.

Она моргает. Десять километров по прямой только до города, думает она, а на самом деле — все двадцать, если по дороге. И это только до города. Санаторий — режимный объект, он убежал без верхней одежды, только в спортивке, в ноябре, в минус десять. Бежал все это время… где-то достал и цветы и шампанское, это в городе где у него нету знакомых, а все магазины закрываются в девять.

— Это… — говорит он, сбиваясь и сглотнув: — я тут… мимо проходил. Решил зайти…

— Лиля, а ты можешь так же — через балкон уйти? — спрашивает Катя-Дуся у этой Бергштейн.

— Конечно!

— Как пойдешь — Нину с собой забери.

— Эй!

— Ну, раз уж мимо проходил… чаю будешь? Только что вскипятила.

Глава 15

Ранее утро, улица Ростовская дом пять. Обычный дом, серая, панельная пятиэтажка, построенная согласно концепции товарища Хрущева о том, что «советские люди дома должны только спать». Все остальное советские люди должны были делать в других местах, принимать пищу — на гигантских, светлых и гигиенически стерильных фабриках общественного питания, кафе и ресторанах. Потому в панельках были такие крохотные кухоньки — только для того, чтобы позавтракать яичницей или кашей и спешить на работу.

Общаться и удовлетворять свои социальные нужды советские граждане должны в специально выстроенных лекториях, развлекаться — в советских кинотеатрах с высокими потолками и с идеологически верными фильмами в репертуаре, заниматься спортом — в спорткомплексах и спортзалах, словом пятиэтажная панелька — это просто спальные капсулы из которых по утрам вываливались советские граждане уже с отпечатком усталости и идеологически выверенной озабоченностью о строительстве коммунизма в отдельно взятой стране.

Однако сейчас было еще рано, и эти самые советские граждане прямо сейчас еще спали в своих узких, продавленных панцирных кроватях с железными дужками, а те, кому посчастливилось больше — в двуспальных, собранных из листов ДСП модели «Славянка» мебельной фабрики «Красный Октябрь». Спали, сладко посапывая во сне, порой ворочаясь во сне. Ответственным партийным работникам наверняка снились те самые идеологически выдержанные сны о перевыполнении пятилетнего плана на производстве, о мартеновских печах, о сотнях тысяч тонн выплавленного чугуна, о «караванах ракет», что полетят от звезды до звезды, а на блестящих, серебристых боках этих металлических сигар — гордо сияет серп и молот. Менее ответственным работникам и беспартийным тоже снятся сны, но скорее всего уже не такие идеологически выдержанные, сны в которых есть место обычным мещанским событиям, вроде покупки чешского сервиза или выигранного в лотерею мотоцикла «Юпитер», сны в которых отдельные гражданки ведут себя не совсем так как должны вести себя советские люди, может даже слишком вызывающе. Кого-то во сне «пропесочивают» на партийном собрании, а кто-то поймал вооот такого леща на хлебный мякиш, кто-то наконец пошел на свидание с гражданкой Сидоровой, но в кинотеатре их поймал ее муж, а кто-то — стал председателем райкома. Все это — лишь сны… сны перед тем как проснуться и забыть, все, что было в них. И последние несколько минут сна у ответственных работников, у партийных руководителей, у не таких ответственных и даже беспартийных — проходят в удивительно размеренном темпе — вжух… вжух… вжух…

Застрявшие в паутине Королевы Мэв партийные и ответственные работники, а также примкнувшие к ним беспартийные и не такие ответственные — не понимают откуда этот звук, под который у них во снах — летят вдаль советские ракеты, перевыполняется план, генеральный секретарь под овации — прикалывает им на грудь орден и целует в губы, царапая своими кустистыми бровями. Под эти ритмичные звуки гражданка Сидорова ловко убегает в окно, сверкнув на прощанье белыми лодыжками из-под цветастой юбки, выигранный в лотерею мотоцикл превращается в чешский сервиз, а заветная сберкнижка — в бабочку, которая легко взмахивает серо-зелеными крыльями и улетает в небеса, унося с собой накопленные за десять лет две тысячи пятьсот семьдесят два рубля и сорок пять копеек…

Вжух… вжух… вжух… дворнику нет дел до снов советских граждан в доме по улице Ростовская пять. Ему еще дорожки подмести и выезд со двора.

Если бы это было ранее утро в Париже, то из какого-нибудь окна обязательно высунулась бы полуобнаженная прекрасная брюнетка и возмущенно заявила бы «Месье! Вы сбиваете с ритма весь квартал!» и конечно, парижский дворник понял бы ее, приподнял бы свою шляпу «гаврош» и извинился «Пардон, мадам, моя вина!» и тут же замахал своей метлой побыстрее — вжик-вжик-вжик! И утренний Париж вернулся бы к своему языческому ритму — там-там-там…

Однако это был провинциальный сибирский городок и даже прекрасная брюнетка, высунувшая из окна, не заставила бы дворника двигаться быстрее.

Потому двор серой панельной пятиэтажки по улице Ростовской пять был подчинен этому неторопливому, ритмичному звуку — вжух… вжух… вжух…

Где-то хлопнула дверь подъезда. Дворник не сбился с ритма, не поднял голову. В такое время только-только начинали просыпаться первые ранние пташки, все еще было темно.

Послышался звук мотора, во двор заехал автомобиль. Дворник прекратил мести, оперся на метлу, изучая бежевую «шестерку», которая остановилась напротив первого подъезда. У «шестерки» открылись двери, из нее показались две девушки. Одна — повыше, другая — невысокая, но обе — в одинаковых спортивных куртках.

— Она точно здесь живет? — спросила одна у другой: — Маслова?

— Да точно, я тебе говорю! — отзывается вторая: — когда я ошибалась, Маш?

— Всегда. — ворчит себе под нос высокая девушка: — квартира какая?