— Ну… так. Она — такая сильная. И меня не боится совсем, прямо в глаза смотрит. — признается Женька: — и правда на Валькирию похожа, с картины Бориса Валеджио…

— Красиво же?

— Конечно красиво. Они все — красивые. Женское тело — красиво. Твое тело, Зуев — отталкивает, так что я эту мелкую доигровщицу понимаю.

— Да у нее парень только для виду! Ничего ты не понимаешь! И вообще, слушай сюда, Лилипут! Искусство должно принадлежать народу, то есть красота!

— Ну…

— Вот! Красота — должна принадлежать народу! У них вся команда — красивая! А кто народ? Мы с тобой, Жека, мы!

— Это ты-то народ? — моргает гигант, глядя на Костю Зуева сверху вниз: — как по мне, так хлипковат ты для представления воли всего народа.

— Да я и не говорю за весь народ! Но какую-то его часть я представляю! Например — Константина Зуева, влюбленного рыцаря!

— Ага. Значит ты хочешь взять билет на поезд и сфотографировать голых девушек из команды «Стальных Птиц», пока они проспоренное выполнять будут? Рыцарь.

— Слушай, не будь ханжой! Все равно их все увидят, а так хоть память останется…

— Измельчали рыцари в наше время, Зуев…

— Да как хочешь, Жека! Я тогда сам съезжу! — складывает руки на груди Костя: — сам посмотрю! Это же… ну народу принадлежит! Они — советский народ и я — тоже! Не хочешь значит на свою Валькирию без спортивной формы посмотреть… ну и ладно!

— … когда говоришь там поезд? — чешет себе в затылке Женька: — кажется у меня еще катушка гэдээровской пленки завалялась…

Глава 14

Одинокий вечер Дульсинеи

Она открыла дверь своим ключом, ввалилась в прихожую, бросила спортивную сумку тут же — на пол, скинула кроссовки — не развязывая шнурки, уперевшись носком одной ноги в другую. Прислонилась к стене и позволила гравитации стащить себя вниз, уселась на древнем, красно-зеленом паласе, прямо в тесной прихожей однокомнатной квартиры, запрокинула голову вверх и закрыла глаза.

Матч дался ей нелегко… все же Дуське Кривотяпкиной по паспорту было всего ничего, а вот Катерина Рокотова скоро уже к своему тридцатнику приближалась, а для спорта высоких достижений это предпенсионный возраст. Даже если бы она осталась в сборной, то сколько еще ей бы лет осталось? В основном составе — года три. Может — пять, если очень повезет.

Она открыла глаза и посмотрела вверх. В полутьме прихожей наверху смутно белел потолок, под потолком на изогнутом проводе висела лампа — словно темная лилия.

Надо бы свет включить, подумала она. Включить свет, встать, унести сумку на место, поставить кроссовки в ряд с остальной обувью, выровнять носки. Снять мастерку, футболку и спортивные штаны, отправить все в корзину для стирки. Принять душ. Переодеться в домашнее. Пойти на кухню и достать последнюю бутылку французского вина, что осталась от прежней жизни.

Сейчас, подумала она, посижу еще чуть-чуть и обязательно встану. Обязательно поставлю кроссовки в ряд, выровняю им носки и отправлю спортивку в корзину для стирки.

Была бы дома Нинка — она бы обязательно сделала ей замечание. Сказала бы «сидишь тут на холодном полу, Катька, а потом органы важные себе застудишь, как рожать будешь?». Так бы сказала Нинка, а она бы ей ответила, что не ее собачье дело и что вообще-то она рожать и не собирается, потому что у нее в отличие от этой Нинки — есть жизненные планы и амбиции. А Нинка сказала бы что амбиции — амбициями, а рожать когда-то все равно нужно и что часики тикают. А она бы на это обязательно Нинке бы нагрубила. И Нинка бы ей в ответ нагрубила. И они бы поссорились. Но не всерьез, а так… как порой они ссорились. Замолчали бы и не разговаривали полдня. Или несколько часов. До того момента как сядут, например чай пить и кто-то молча другому чашку пододвинет и чаю нальет. Или телевизор включат, а там программа интересная и — сядет рядышком на диване. Или кто-то скажет «ну и погодка выдалась», а вторая — подхватит «и не говори». И потом они снова будут говорить, а она скажет Нинке что еще одна, самая-самая последняя бутылка французского белого полусухого осталась, а Нинка скажет «ну ты и жучара, Катька» и они будут пить из бокалов с высокими ножками, а может быть из граненных стаканов, потому что неважно из чего пить. А порой неважно даже что пить. Главное — с кем.

Она вздохнула и встала, преодолевая гравитацию Земли так, словно была марсианкой и в первый раз почувствовала, как «тяжела ты, шапка Мономаха». Встала, щелкнула выключателем. Тесную прихожую озарил желтый электрический свет. На вешалке висели куртки, чуть выше на полочке — шапки. Внизу была выстроена в ряд обувь — справа налево по цвету и предназначению, туфли для улицы, парадные туфли, сапожки для улицы, модные сапожки, кроссовки для улицы, кроссовки для зала и кроссовки на выход.

Нинки не было. Они с Нинкой жили вместе только первые две недели как из Иваново переехали… а потом Нинке Комбинат номер люкс в ведомственной гостинице выделил. После матча с Новосибирским «Трудом» обещали ордер на вселение выдать. Вот Нинка и съехала, «чтобы твоей, Катька, личной жизни не мешать», а какая у нее сейчас личная жизнь? Впрочем, Нинка сказала, что если она с ней жить будет, то и не будет никакой личной жизни, а часики тикают. После этого она в Нинку подушкой кинула, прямо в голову.

Она стащила с себя мастерку и прошла в зал, включила свет и там. Прошла в ванную, включила там свет, закрыла сток резиновой пробкой и открыла кран, набирая горячую воду в ванную. Прошла на кухню, включила свет на кухне, поставила чайник на плиту, чиркнула спичкой, открыла газовый вентиль. Некоторое время смотрела на синий цветок огня под чайником. Потом — подошла к шкафчику и достала оттуда бутылку вина, поставила на стол. Подошла к окну, открыла форточку. На улице уже смеркалось, из окна второго этажа был виден обычный двор, деревянный грибочек на детской площадке, песочница, пара турников, вкопанный у подъезда дома напротив стол с двумя скамейками, как всегда занятый мужиками, которые азартно резались в домино. Во дворе стоял выкрашенный в синий цвет «Зил-130», рядом с ним — желтый «Запорожец», где-то лаяла собака, а из какого-то окна высокий женский голос с надрывом вещал «Катька, домой!».

Она взяла с подоконника замусоленную общую тетрадку с темно-синей обложкой и открыла ее. Села за стол и положила тетрадь перед собой. Из пепельницы взяла огрызок карандаша. На чистом листе набросала схему, вот тут — сетка, тут — центральные блокирующие и доигровщик… а тут противники выставят блок.

Задумалась.

Этот Полищук оказался прав, игра с мужской командой здорово так встряхнула команду, «Стальные Птицы» показали все, на что были способны и даже немного больше, последний сет явно тянули на морально-волевых, на упрямстве и чувстве локтя. «Медведи» были на голову выше во всех отношениях — от чисто антропометрических и вплоть до сыгранности, опыта и умения выстраивать тактику и стратегию. Если бы у нее были бы ее девочки с национальной сборной… там, среди старой команды страны она была самой маленькой с ее метр восемьдесят пять. С этими девчонками она бы — не проиграла.

Она покачала головой. Сборной больше нет, «ее девчонки» отвернулись от нее, как только в аэропорту нашли подкинутую контрабанду, да и самой Катерины Рокотовой, одной из лучших спортсменок страны, «Белой Молнии» — больше нет. Есть Дуся Кривотяпкина… какая нелепая фамилия. И имя. Надо бы сменить. Обязательно надо сменить, сходить в загс и поменять. Черт с ним, с именем, она уже привыкла, но с фамилией надо что-то делать. Евдокий в СССР очень много, а вот Кривотяпкиных — уже не так. А если у этой Кривотяпкиной Дуськи — родные и знакомые есть? Пока она с ножичком в поездах людей грабила — понятно что никто не появлялся, а как только знакомая фамилия на уровне высшей лиги страны засветиться — сразу же появятся дяди и тети из деревни в Архангельской области, веником не выгонишь. И вот тут-то вскроется, что никакая она не Дуся Кривотяпкина, а Катерина Рокотова и что выдавала себя за другую. И в тюрьму сядет. Нет, обязательно нужно фамилию менять… скажем на Иванову. А что? Никто и не почешется, все понимают, что фамилия «Кривотяпкина» — смех на палочке, ничего удивительного что девушка поменять решила. Так что решено — в ближайшее время она в загс сходит. Имя оставит, имя менять — лишние вопросы.