Вместо проклятий, дотоле произносимых в адрес врагов бану Омейя, он приказал во время пятничного богослужения зачитывать с кафедры следующую молитву:
«О Господи, помилуй нас и наших братьев, которые предшествовали нам в вере. Не оставь в наших сердцах какой-либо вражды против наших единоверцев. О Господи, Ты всегда готов миловать и спасать нас».
Омар назначил наместником Мосула некоего Яхью ал-Гассани. Приступив к своим обязанностям, тот обнаружил, что воровство и разбой в городе считаются в порядке вещей. Он написал халифу, сообщая о положении дел и спрашивая: «Должен ли я хватать людей по подозрению и наказывать их по одному обвинению, или же арестовывать их при наличии ясного доказательства и в соответствии с законом?» В ответ Омар ибн Абд ал-Азиз написал, что людей следует лишать свободы только в том случае, если их вина безусловно доказана, и в соответствии с законом, «ибо если правосудие не научит их честности, то и Бог, возможно, их не исправит».
Эта краткая выдержка из переписки VII в. проливает яркий свет не только на те взгляды, которых придерживался благочестивый халиф, но также и на действовавшие тогда методы управления. Наказывать людей, даже отрубать им головы на основании простого подозрения — возможно, именно так действовали Убайдаллах ибн Зайяд и Хадджадж, но показательно, что наместник Мосула счел для себя необходимым получить указания халифа относительно образа действия, которого ему надлежит придерживаться. В нижеследующем рассказе о времени своего правления наместник написал со ссылкой на письмо Омара, «поэтому я действовал соответствующим образом и покинул Мосул только тогда, когда он стал одним из самых спокойных городов, а кражи и грабеж в нем сделались редким явлением».
Возможно, нам трудно не упрекнуть арабское правосудие за то, что вопрос, вроде того, что задал наместник Мосула, вообще нуждался в ответе. Поэтому следует вспомнить о том, что в тогдашнем мире бессистемность методов правосудия была повсеместной. Даже хваленая римская юриспруденция применяла такой же грубый и примитивный подход. Например, в Деяниях (22:24) мы читаем о римском тысяченачальнике, который вместе со своими воинами спас Павла от толпы разъяренных иудеев. Доставив его в замок, тысяченачальник приказал «бичевать его, чтобы узнать, по какой причине так кричали против него». Даже в британской истории «подвергнуть допросу» означало пытать с целью вырвать признание. Поэтому в своих взглядах на правосудие Омар явно опережал свое время.
Арабские историки объясняют административные меры Омара лишь его благочестием и с удовольствием распространяются о его аскетизме, благотворительности и привычке регулярно проводить большую часть ночи в молитве со слезами, струящимися по лицу. Исполненный сарказма Гиббон, идя по их стопам, осудил правление Омара одной фразой. «Трон, — пишет он, — был унижен бесполезными и пагубными добродетелями фанатика». Должны ли мы принять эти оценки за чистую монету, или же в действительности Омар был правителем и администратором, опередившим своих современников? Разве он не действовал как мудрый государственный деятель, пытаясь прекратить жестокую вражду, разобщившую бану Омейя и бану Хашим? Неужели же тщательное разделение государственных и личных расходов и наказание обвиняемых только после подтверждения их преступления в соответствии с законом суть «пагубные добродетели фанатика»?
Исследователя ранней истории Арабской империи неизменно удивляет та внезапность, с которой идеалистическая теократия первых двух халифов с 632 по 644 гг. обернулась тиранией, жадностью и ожесточенными гражданскими войнами, которые через каких-то пятьдесят лет стали скорее правилом, чем исключением. Правда, произвол в управлении и внутренние неурядицы в ту эпоху были обычными и для христианской Византии, например, при Юстиниане Безносом. В VIII в. мятеж, интрига и личное честолюбие были характерной чертой государственной жизни во всех странах, а убийство, пытки и заключение без суда были обычными средствами всех партий. Исключением как раз был идеализм Абу Бакра, Омара ибн ал-Хаттаба и Омара ибн Абд ал-Азиза.
Мы уже упоминали о том, что Пророк заложил основу политики, согласно которой христиан и евреев не следовало насильственно обращать в ислам, но на них возлагалось более тяжкое налоговое бремя, чем на мусульман. Таким образом, принятие ислама людьми, исповедующими другие религии, приводило к тому, что новообращенные платили меньше налогов, а казна терпела убыток в своих доходах. Однако на деле эти правила нередко не исполнялись, и новообращенным приходилось по-прежнему платить налоги по старым расценкам. Омар ибн Абд ал-Азиз постановил, что первоначальная политика должна соблюдаться со всей аккуратностью. Это решение привело к огромному всплеску обращений в ислам по всей империи. Очевидно, что эти перемены веры были обусловлены скорее финансовыми, чем религиозными мотивами, но тем не менее ислам от этого сильно выиграл. Сами новообращенные и впрямь могли быть не вполне искренни, но их дети воспитывались как мусульмане. Через два-три поколения соображения, ставшие причиной первых обращений, оказывались забытыми.
Омар ибн Абд ал-Азиз, безусловно, был прав, настаивая на равенстве мусульман неарабского происхождения с арабами. Последние представляли собой лишь малочисленный правящий класс империи, а неарабское большинство становилось все более беспокойным. Единственной альтернативой революции было объединение. К тому же равенство всех мусульман было основополагающим законом ислама, который не признавал расовых различий.
Однако в финансовой сфере Омар столкнулся с дилеммой, которую ему так и не удалось разрешить. Предоставление равенства в статусе мусульманам-неарабам должно было повлечь за собой два следствия. Во-первых, казна понесла бы колоссальный убыток. Во-вторых, неарабы получили бы право на ежегодное жалованье от государства, но со времен второго халифа Омара ибн аль Хаттаба его платили только тем, кто в переписи населения значился как араб. Таким образом, в тот момент, когда государство решилось бы взять на себя это тяжелое новое обязательство, связанное с выплатой жалованья, его доходы должны были резко упасть. Без сомнения, халиф Омар ибн Абд ал-Азиз рассматривал этот вопрос прежде всего в религиозном, а не финансовом ключе. В ответ на замечание, что, если все покоренные народы обратятся в ислам, казна разорится, он сказал: «Бог послал Своего Пророка, чтобы тот исполнял работу апостола, а не сборщика налогов». Первейшей целью Омара было привести в действие систему, зародившуюся при Пророке и первых двух халифах. Проще всего было бы сказать, что условия изменились, а халиф был глупцом, но это значило бы пренебречь фактом существования почти непреодолимой проблемы.
Омар ибн Абд ал-Азиз, имевший мужество следовать своим убеждениям, распорядился, чтобы мусульмане-неарабы платили лишь те налоги, которые взимались с арабов, и тоже получили право на ежегодное пособие. В результате казна скоро стала испытывать трудности, и невозможно сказать, что бы случилось с государственными финансами, если бы в скором времени халиф не умер. Его наследники отменили его распоряжения и восстановили прежнюю систему налогообложения новообращенных, как если бы они не были мусульманами. У покоренных народов это, естественно, вызвало острое неприятие, которое тридцать лет спустя вылилось в революцию.
Теперь, оглядываясь назад, мы можем увидеть эту дилемму яснее, чем Омар и его современники, но даже сейчас непросто, если вообще возможно, найти для нее реалистичное решение. Если, что рано или поздно должно было стать неизбежным, неарабам предстояло платить одни и те же налоги с арабами, тогда понадобилось бы реформировать всю налоговую систему, и арабам пришлось бы платить больше, чтобы размер государственного дохода остался прежним. Иными словами, финансовые меры, принятые веком ранее в примитивном сообществе Медины, больше не годились для величайшей империи мира. Назрела необходимость в коренном преобразовании фискальной системы.
