В период Абд ал-Малика государственное управление приобрело облик, не слишком отличающийся от современного. Делами управления занимались различные департаменты, называвшиеся диванами. Например, существовали департаменты финансов и армии, а также были заведены архивы, содержавшие копии всех государственных документов. Каждый департамент сохранял копии всей корреспонденции, которая из него исходила.

Хорошо организованная почтовая система с центром в Дамаске поддерживала сообщение с самыми удаленными форпостами империи. Смены лошадей ждали на всем протяжении дорог, расходившихся из Дамаска во все концы владений халифа. Для срочных сообщений использовались почтовые голуби.

Однако главной задачей почтовой службы была доставка не частных, а правительственных писем. Вызывает сомнение, занималась ли она вообще частными письмами, а если и так (как утверждает Масуди), то было ли это частью ее официальных обязанностей, любезностью в угоду друзьям или личной инициативой письмоносцев. В провинциях смотритель почтовой станции был одним из самых влиятельных чиновников, поскольку заведование гонцами он совмещал с агентурной деятельностью. Важной частью его работы была отправка в Дамаск секретных донесений обо всем, что происходило в его провинции. Таким образом, он служил полезным сдерживающим фактором для наместника и других высших чиновников. Шла ли речь об усилении шиитской агитации, растрате средств сборщиками поземельного налога или покупке наместником новой наложницы, все становилось темой секретного донесения «почтмейстера». Оттенок современности всему этому придает тот факт, что «почтмейстерам» предписывалось составлять отдельный доклад по каждому предмету, чтобы по получении в Дамаске каждый можно было направить в соответствующий департамент[49].

Абд ал-Малик проявлял личный интерес к управлению империей. Однажды, получив донесение о том, что некий наместник провинции имеет обыкновение принимать подарки, халиф вызвал его в Дамаск и, когда его привели, напрямик спросил: «Принял ли ты хоть один подарок, с тех пор как стал наместником?» — «О Повелитель правоверных, — ответил чиновник, — ваши владения процветают, и налоги текут рекой, ваши подданные живут в покое и удобстве». — «Отвечай на мой вопрос, — строго прервал его халиф, — принял ли ты хоть один подарок, с тех пор как стал наместником?» — «Ну, да», — признался несчастный. «Ты обманул наше доверие», — перебил Абд ал-Малик, прекращая дальнейший разговор. Затем он отдал приказ о немедленном отстранении этого человека от дел.

О смешении арабских завоевателей с коренным населением Ирака уже упоминалось. В Сирии происходил аналогичный процесс. Структура общества, какой ее видели первые завоеватели, предполагала, что арабы-мусульмане в ней будут сохранять обособленность, образуя имперскую аристократию и живя в крупных военных городах. Их единственной обязанностью должны были стать война и управление, а государство обязывалось выплачивать каждому из них жалованье. По сравнению с коренными жителями этих густонаселенных провинций количество чистокровных арабов было чрезвычайно мало. Так, около 700 г. количество арабов-мусульман, получающих государственное жалованье в провинции Дамаск, составляло 45 000, в то время как в провинции Хомс их насчитывалось лишь 20 000[50]. В правление Абд ал-Малика жители Сирии в большинстве своем все еще были христианами. К тому же почти все арабы разместились в крупных городах или же, напротив, по-прежнему кочевали по пустыне. Как и в Ираке, крестьяне и сельскохозяйственные работники были в основном местными жителями, и в аграрные районы арабские завоевания едва ли принесли какие-то изменения.

Самые глубокие социальные перемены периода, когда в Дамаске правили бану Омейя, были связаны с огромными масштабами практиковавшегося тогда рабства. Главным источником рабов были военнопленные. После каждой кампании в рабство продавались многие тысячи, иногда десятки тысяч пленников. Вскоре влиятельные арабские вожди имели по несколько сотен рабов. Зубайр, отец Абдаллаха ибн Зубайра, по смерти завещал сыну тысячу рабов и рабынь. Сам Пророк сказал, что освобождение раба заслуживает похвалы, и в результате тысячи этих иноземных пленников стали вольноотпущенниками. В период правления в Дамаске клана бану Омейя мы все чаще и чаще встречам упоминания о том, что вольноотпущенники выполняют конфиденциальные поручения своих хозяев или сражаются в составе их свиты. Как мы видели, одной из главных жалоб арабских вождей Куфы на Мухтара было то, что он зачислял в свою армию их вольноотпущенников и рабов, тем самым выводя их из-под контроля владельцев. Дело в том, что обычно вольноотпущенник оставался на службе у своего бывшего хозяина в качестве телохранителя и иногда — доверенного секретаря. Большинство из них принимало ислам.

В правление первых халифов из клана бану Омейя практически не делалось попыток обращения в ислам коренного населения, для чего было две причины. Во-первых, со времен первых завоеваний было заведено, чтобы немусульмане платили иные и более высокие налоги, чем мусульмане. Следовательно, всеобщее обращение в ислам должно было привести к тому, что государственная казна лишилась бы значительных поступлений. За первые двадцать лет после завоевания доход Египта, где люди проявляли большую готовность к принятию ислама, чем в любой другой завоеванной стране, упал более чем вдвое. Вторая причина, по которой арабы не слишком стремились обратить покоренные народы, заключалась в том, что теоретически все мусульмане равны. Однако арабы были завоевателями, предпочитавшими взирать на египтян, сирийцев и персов, как на низшую расу.

Но хотя арабы не стремились привлечь прозелитов в ислам, в среде покоренных народов неуклонно росла численность новообращенных среди вольноотпущенников и рабов, а также среди простого населения, которое видело в принятии ислама путь к социальному равенству с завоевателями. Однако на практике чистокровные арабские завоеватели ни в коем случае не спешили признать неофитов равными себе. Поэтому новообращенные образовали социальный класс, тщетно пытающийся добиться равенства со своими господами и испытывающий все большую неудовлетворенность.

* * *

Абд ал-Малик умер 8 октября 705 г. в возрасте шестидесяти лет. Он правил в Дамаске почти двадцать один год, но в течение первых семи лет его право на халифат оспаривалось Абдаллахом ибн Зубайром. Молодым человеком, когда Мерван, его отец, был наместником в Медине при Муавии I, Абд ал-Малик увлекся религиозными изысканиями и сумел отстоять свое мнение по вопросам, связанным с толкованием Корана и Сунны, перед лицом самых образованных богословов священных городов. Когда он стал дамасским халифом, земные дела, безусловно, заняли большую часть его времени, вытеснив религиозные занятия. Он был знатоком красноречия и, как говорят, ни разу не допустил грамматической ошибки в арабском. Как почти каждый Омейяд и большинство арабов, он был поэтом. Ему приписывают следующие стихи, которые он написал в старости и оплакивал в них тщету жизни.

Арабские историки упрекают Абд ал-Малика за ту поддержку, которую он оказывал Хадджаджу. Омейяды одного за другим назначили в Ирак трех наместников, и все они оказались несдержанными, жестокими и деятельными. Первым стал Зийяд Сын-своего-отца, вторым — Убайдаллах сын Зийяда, явившийся виновником смерти Хусейна, а третьим — Хадджадж ибн Юсуф. В оправдание их методов легко было сослаться на непостоянство, страсть к мятежам и вероломство жителей Куфы, которые сначала поддержали, а после убили Али ибн Аби Талиба и его сына Хусейна. Тем не менее мы не можем избавиться от впечатления, что если строгость и была необходима, то подобный тотальный террор опровергал собственную цель, побуждая жителей Куфы и Басры к новым восстаниям, которым в конце концов предстояло достичь своей высшей точки в свержении династии Омейядов. Глубокое сочувствие к бедным и слабым пронизывало собой всю арабскую ментальность, но когда речь шла об управлении, обнаруживался некоторый цинизм, предполагавший, что властвовать над людьми можно только с помощью силы и страха.