Продолжив наступление, они захватили Куфу; Абд ар-Рахман ибн ал-Ашаф с триумфом вошел в город, а горожане присягнули ему на верность в том самом дворце, который в прошлом уже перевидал столько восстаний.

Отступая на запад, Хадджадж получил подкрепление из Сирии. Однако халиф был так встревожен этим всеобщим бунтом в Ираке, что прислал своего брата для переговоров с Ибн ал-Ашафом, обещая последнему сместить Хадджаджа, если тот неугоден иракцам. Возможно, мятежники истолковали это предложение как признак испуга, поскольку отвергли его с презрением. В мае 702 г. две армии встали лицом к лицу у Дейр ал-Джумаджим, возможно, недалеко от современной Фаллуджи[40]. Обе стороны рыли рвы и строили укрепления. Мелкие стычки продолжались около ста дней, но, наконец, в августе 702 г. в результате решительной атаки сирийцев иракцы дрогнули, и их армия понесла поражение, а Хадджадж с победой направился к Куфе. Однако бунтовщики снова собрались с силами, и потребовалась еще одна битва, после которой власть дамасского правительства в нижнем Ираке была восстановлена. Абд ар-Рахман ибн ал-Ашаф бежал в Сиджистан, а после к Рутбилу, неверному правителю Кабула, с которым когда-то его послали воевать. То, что последовало за этим, вероятно, можно назвать торжеством поэтической справедливости, поскольку Рутбил приказал его казнить, а голову отослал Хадджаджу.

К несчастью, в феврале 701 г. умер Мухаллаб, старый и верный воин, находившийся на посту наместника Хорасана. Его сменил его сын Йазид и после провала восстания Ашафа снова заставил повиноваться непокорные иракские войска в Восточной Персии. На смертном одре Мухаллаб велел своему сыну помнить, что война — это прежде всего тяжелая работа и дисциплина, а не физическая храбрость; такое высказывание примечательно для араба, большинство соплеменников которого, видимо, предпочитало действовать вопреки этому тезису. Возможно, оно несет в себе нечто поучительное и для нас, ибо мы склонны воображать, что в старые времена войны состояли из дерзких кавалеристских атак и только в наши дни стали требовать упорного труда и тщательной организации. Мухаллаб ибн Аби Суфра прекрасно знал об этом еще двенадцать веков назад.

* * *

Хадджадж выглядит как человек, пронесший верность Омейядам до самой смерти, но он не сумел преодолеть растущую ненависть между сирийцами и иракцами, а напротив, еще сильнее ее разжигал. Масуди сообщает о том, что Хадджадж произнес в мечети Куфы речь, в которой неоднократно ставил сирийцев в пример иракцам, что едва ли могло пробудить у жителей Куфы любовь к Дамаску. Вскоре после поражения восстания Ашафа Хадджадж, раздраженный капризами жителей Куфы, основал на Тигре новый город. Он назвал его Васит, «серединный», так как он находился на равном расстоянии от Куфы, Басры и Ахваза.

За шестьдесят лет до этого арабские завоеватели пришли из Центральной Аравии. Одна центрально-аравийская армия вторглась в Сирию, а другая напала на Ирак. И вот по прошествии шестидесяти лет мы видим, как иракская армия жаждет сразиться с сирийской. В некотором отношении эта вражда была связана с географией. И Сирия, и Ирак были самодостаточными странами, отделенными друг от друга несколькими сотнями миль по пустыне. Если столицей империи был Дамаск, то Куфа и Басра автоматически превращались в далекие провинции, лишенные привлекательности и будущего. Если же, напротив, столицей стала бы Куфа, то далекий Дамаск канул бы в запустение. Таким образом, географическая обособленность Сирии и Ирака создала ситуацию, которая порождала растущую ревность между двумя армиями, даже если их воины принадлежали к одному и тому же народу.

Однако принадлежали ли они к одному народу? Второе поколение завоевателей, хотя его представители все еще носили арабские имена, имело смешанное происхождение. Более того, и это наводит на очень интересные размышления, до арабского завоевания Сирия принадлежала Римской, а Ирак — Персидской империи. До вторжения арабов граница между Европой и Азией проходила не по Босфору (как мы считаем теперь), а вдоль Верхнего Евфрата, по линии персидско-византийского рубежа. Таким образом арабские завоеватели, осевшие в Сирии, оказались в атмосфере классической римской цивилизации, в то время как те, кого война забросила в Ирак, попали в восточную среду.

Еще одна примечательная черта восстания Ашафа заключается в том, что в борьбе с дамасским Повелителем правоверных этот человек, будучи мусульманином и арабским вождем, мог положиться на Рутбила Кабульского, неараба и немусульманина. Ранее Ибн ал-Ашаф по приказанию Хадджаджа направился воевать с Шабибом и хариджитами и потерпел поражение. Его упрекали за трусость, и Хадджадж публично бросил ему это обвинение в лицо. Кажется правдоподобным, что этот инцидент озлобил его и, как часто бывало у арабов, личная обида перевесила у него чувство долга по отношению к своему народу и религии. В средневековой Европе влиятельные аристократы тоже часто восставали из соображений личной чести. И все же нельзя полностью пренебречь темой арабского самолюбия, которое является характерной чертой этого народа.

* * *

В то время как восточную половину империи сотрясали волнения, на западе арабы снова стали наступать. Каждое лето тот или иной из сыновей халифа возглавлял набег на территорию Византии. В 700 г. Валид ибн Абд ал-Малик вторгся в Малую Азию. В 701 г. настал черед Убайдаллаха ибн Абд ал-Малика, который напал на область Каликала у истоков Евфрата. В 702 г. военными действиями командовал Абдаллах ибн Абд ал-Малик. Ни один из этих летних набегов не привел к долгосрочной оккупации территории, но они, по крайней мере, доказали, что арабы восстановили свой боевой дух и часть былой агрессивности.

Интересное обстоятельство боевых действий против Византийской империи связано с сопротивлением джараджимов в горах Аманус[41]. Эти люди были христианами, которые шестьдесят лет назад остались здесь после отступления византийцев за Тавр. Удерживая свои горные цитадели, они упорно отстаивали свою независимость от мусульман, временами даже проникая на юг, в горы Ливана, населенные их единоверцами-маронитами. Они доставляли арабам столько хлопот, что и Муавия, и Абд ал-Малик предпочитали платить им за спокойствие. Удивительно, что почти все проблемы наших дней — конкуренция между иракцами и сирийцами, соперничество между шиитами и ортодоксальными мусульманами, а также упорное сопротивление христиан Ливана мусульманскому владычеству — были весьма заметны еще в VII в.

Тот факт, что арабы так и не подчинили Ливан своей власти, или, по крайней мере, религии и культуре, служит одним из многих свидетельств их неприязни к горам. Иначе очень трудно объяснить, почему они, со своей столицей в Дамаске, оказались не в силах подавить враждебность Ливана. Когда им приходилось делать это, например, в Персии, они успешно сражались в горах. Но когда речь шла о горном хребте, проходящем по их собственной территории, они снова и снова демонстрировали неспособность очистить его от неприятеля. В итоге горные народы вели себя тихо, пока арабы были в силе. Но как только правительство оказывалось чем-то занято или ослабевало, по всей империи возникали очаги сопротивления. В их число впоследствии вошли Леон и Галисия в Испании, Атласские горы в Северной Африке и область дайлемитов[42] у южной оконечности Каспийского моря.

* * *

Тем временем в Северной Африке происходили великие события. Прежде чем приступить к подробному рассказу о них, полезно сделать краткое отступление, чтобы описать эту страну и ее жителей.

Во времена Рима Африкой называли только территорию в окрестностях Карфагена, то есть приблизительно современный Тунис. Арабы восприняли это слово как «Ифрикию» и стали называть так центральный участок побережья примерно от Триполи до центра страны, которую мы сегодня зовем Алжиром. Западный Алжир и Марокко — если воспользоваться их современными названиями — арабам были известны как Магриб, или «страна заходящего солнца». Однако названия Африка и Ифрикия никогда не применялись к землям к югу от Сахары[43].