— Показывай проект, — сказал он, когда тарелки опустели.

Я открыла ноутбук, развернула экран. Наброски — ещё сырые, но уже читаемые.

— Концепция: дом-убежище. Снаружи — минимализм, бетон и стекло. Внутри — дерево, камень, свет. Комнаты без углов — стены плавно перетекают друг в друга. Центральный элемент — камин. Не декоративный, настоящий. С дровами. С запахом дыма.

Ветров смотрел на экран, не отрываясь.

— Ты работала только один день.

— Я думала о нём ночью. И утром. И в такси.

Он поднял взгляд. Тёмный, глубокий, с искрой, которую я не могла прочитать.

— Ты думала о доме или обо мне?

— И то, и другое. Переплелось. Твой дом — это ты. Без кожи. Я строю не здание, а твою душу.

Он откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди.

— Это опасно, что ты говоришь.

— Правда всегда опасна.

— Ты не боишься?

— Чего? Узнать, что у тебя внутри? — Я закрыла ноутбук. — Боюсь. Но не могу остановиться.

Он встал. Обогнул стол, остановился рядом. Я сидела, задрав голову, и видела его сверху вниз — сильного, красивого, сбитого с толку.

— Анна, — сказал он тихо. — Ты знаешь, что если я поцелую тебя сейчас, я не отвечаю за последствия.

— Я не просила целовать.

— Ты просила молчанием. Всем телом. Тем, как смотришь на меня.

Он опустился на корточки, взял моё лицо в ладони. Шершавые пальцы, горячие, как угли.

— Ветров...

— Саша.

— Саша. — Я выдохнула. — Мы договорились. Без личного, пока проект. Не усложняй.

— Я не усложняю. Я спрашиваю: ты хочешь?

— Я хочу не хотеть.

— Этого недостаточно.

Он приблизился. Его губы оказались в миллиметре от моих. Я чувствовала его дыхание — мятное, с горчинкой виски. Чувствовала жар тела, который обжигал через свитер.

— Скажи "нет", — прошептал он. — И я уйду. Прямо сейчас. Уйду в спальню, закрою дверь, и ты будешь спать одна на диване.

— А если не скажу?

— Тогда я возьму тебя здесь. На столе. Среди тарелок и остывшего стейка. И ты будешь стонать так, что соседи вызовут полицию.

Я закрыла глаза.

Внутри боролись два зверя — здравый смысл, который кричал "остановись, ты рухнешь", и желание — дикое, первобытное, которое хотело только одного: почувствовать его внутри.

Я открыла глаза.

— Не уходи.

Он поцеловал меня.

Жестоко. Жадно. Как будто хотел выпить меня до дна. Его язык ворвался в мой рот без приглашения, и я ответила — укусила нижнюю губу, провела ногтями по его затылку, притянула ближе.

— Ты хочешь войны? — прошептал он, отрываясь от моих губ.

— Я хочу тебя. Забудь про войну.

Он подхватил меня за бёдра, усадил на край стола. Тарелки звякнули, вилка упала на пол, но нам было плевать.

Свитер полетел на пол. Футболка — следом. Я осталась в чёрном кружевном лифчике, он — с голым торсом, с картой шрамов и татуировкой "Memento mori" на рёбрах.

— Ты красивая, — сказал он, проводя пальцами по моей груди поверх кружева.

— Не говори то, чего не чувствуешь.

— Я не говорю. Я констатирую.

Он расстегнул лифчик одним движением. Я вскрикнула — от неожиданности, от холода воздуха, от его взгляда, который опустился на соски, уже твёрдые, готовые.

— Идеально, — выдохнул он и взял один в рот.

Я выгнулась дугой. Язык — горячий, влажный, он обводил, посасывал, покусывал, и я чувствовала, как влага собирается между ног, пропитывая джинсы.

— Саша... не так быстро...

— Быстро — это когда я войду в тебя. А сейчас — медленно.

Он спустился ниже, языком провёл по животу, к пупку, к резинке джинсов. Расстегнул пуговицу, стянул ткань вместе с трусами в одно движение. Я оказалась полностью обнажённой на его столе, среди грязной посуды, и это было так неправильно, так грязно, так восхитительно.

Он опустился на колени.

— Саша...

— Тише.

Его язык коснулся клитора. Я замерла, не дыша. Первое прикосновение — нежное, почти невесомое. Второе — уверенное. Третье — глубокое, когда он проник языком внутрь, и я закричала.

— Ты такая мокрая, — сказал он, отрываясь на секунду. — Так пахнешь... хочу тебя съесть.

— Пожалуйста...

— Не торопись.

Он ласкал меня ртом и пальцами одновременно — один внутри, другой на клиторе, и я сходила с ума, чувствуя, как приближается волна. Она накрыла меня внезапно — без предупреждения, без просьбы. Я кончила с криком, выгибаясь, вцепившись в его волосы, сжимая бёдрами его голову.

Он не остановился. Продолжал — пока спазмы не стихли, пока я не обессилела, распластавшись на столе.

— Ты... зверь...

— Я ещё не начал.

Он встал, стянул брюки вместе с бельём. Я увидела его член — напряжённый, большой, пульсирующий. Мой рот наполнился слюной.

— Хочешь?

— Да.

— Скажи это.

— Хочу. Твой член. Внутри. Сильно. Грубо. Пожалуйста.

Он не надел презерватив. Я не спросила. Оба знали — мы чистые, оба знали — это безумие. Но безумие было единственным, что оставалось реальным.

Он вошёл резко. Я вскрикнула — от боли пополам с наслаждением, от того, как он растягивал меня, заполнял, становился частью.

— Смотри на меня, Анна.

Я смотрела. В его глазах было всё — ярость, нежность, желание, страх. Он боялся. Так же, как я.

— Ты моя на эту ночь, — сказал он, начиная двигаться.

Толчки — жёсткие, глубокие, безжалостные. Стол скрипел, посуда звенела, я вцепилась в его плечи, оставляя следы ногтями.

— Сильнее...

— Знаю.

Он ускорился. Я сходила с ума от каждого толчка, от того, как его член касался самых глубоких точек, от того, как его пальцы сжимали мои бёдра до синяков.

— Я сейчас... я...

— Кончай.

Я кончила — второй раз за вечер, с криком, который, наверное, слышал весь дом. Он кончил следом — сдавленным рыком, уткнувшись лицом в мою шею, пульсируя внутри.

Мы замерли. Тяжело дышали. Пот стекал по его спине на мою грудь. Я чувствовала, как он постепенно мягчеет во мне, но не выходит.

— Это был не бизнес, — прошептал он мне в шею.

— Знаю.

— Это...

— Не называй это. Пожалуйста. Не сейчас.

Он поцеловал меня в плечо. Нежно. Почти благоговейно.

Мы переместились в душ. Он мыл меня — медленно, тщательно, как самую дорогую вещь. Я смотрела на воду, стекающую по его телу, на шрамы, которые становились розовыми, на его руки, которые дрожали, когда он касался моего лица.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Чем?

— Тем, что я привыкаю.

Он не ответил. Только обнял, прижал к себе, и мы стояли под горячей водой, два осколка, которые пытались сложиться в одно целое.

Ночью я проснулась от того, что он гладил мои волосы. Мы лежали в его кровати — чёрные простыни, запах секса, тишина за окнами.

— Не спишь? — спросила я.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что дом, который ты строишь, — это не мой дом. Это наш дом.

Я замерла.

— Ты не можешь так говорить.

— Я сказал. — Он убрал руку. — Спокойной ночи, Анна.

Он отвернулся. Я смотрела на его спину — широкую, мускулистую, с татуировкой черепа и роз. И думала: он только что сказал "наш". Не "твой", не "мой". "Наш".

Я не знала, что это значит. Но знала — возврата нет.

Мы оба перешли черту.

Теперь оставалось одно — идти вперёд.

К дому. К друг другу. К той правде, которая ждала нас в конце.

Или в начале.

Месяц после той ночи я жила в режиме нон-стоп.

Шесть утра: подъём, Лиза, сад, офис. Два часа дня: выезд на участок под Рязанью, замеры, фото, заметки. Восемь вечера: домой, ужин, сказки, сон дочки. Одиннадцать ночи: эскизы, чертежи, созвоны с Ветровым. Два часа ночи: сон, в котором мне снились линии, стены и его руки.

Я похудела ещё на три килограмма. Не специально — просто забывала есть. Лена приходила, смотрела на мои впалые щёки, качала головой, но молчала. Она видела: я живу. Пусть на адреналине и кофеине, но живу.