— Я знаю, кто он. Скажи одно: ты знакома с ним?

— Да. — Лена выдохнула. — Мы встречались. Два года назад. Три месяца. Пока он не вычеркнул меня из своей жизни, как и всех остальных.

Сердце ухнуло в пятки.

— Ты спала с ним?

— Аня, хватит. Он не мой тип. Он вообще ничей тип. Это наркотик. С ним связываются, когда хотят убить себя медленно и с кайфом.

— Ты не ответила.

— Я не хочу говорить об этом по телефону. Приезжай. Лизу успокоим, потом поговорим.

Я сбросила вызов. Смотрела в окно такси, на пролетающие дома, деревья, людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что внутри меня сейчас адский коктейль из лжи, секса и подозрений.

Сестра и Ветров. Два года назад.

Интересно, какую цену заплатила Лена за свои три месяца с ним?

И главное — не была ли она той самой «особенной», для которой Кирилл покупал серёжки?

Нет. Не может быть. Лена — моя сестра. Мы прошли через смерть матери, отца-алкоголика, съёмные квартиры без отопления. Она бы не предала.

...Или предала бы?

Таксист что-то спросил про маршрут. Я не ответила. Потому что в голове крутилась одна фраза Ветрова, сказанная утром: «Правда может разрушить то, что у тебя осталось».

Он предупреждал. И я всё равно шла.

Потому что когда человеку нечего терять, кроме иллюзий, он выбирает правду. Как бы больно ни было.

Я выбрала.

Теперь осталось дожить до завтрашнего вечера.

Он прислал машину.

Чёрный Mercedes с тонированными стёклами, вежливый водитель в перчатках и бутылка воды на заднем сиденье. Ни записки. Ни звонка. Только смс за час: «Выходи. Жду».

Я стояла у подъезда съёмной хрущёвки, в платье, которое Лена одолжила со словами: «Если уж решила танцевать с дьяволом, надень туфли на убийственных каблуках».

Платье было бордовым. Глубокий вырез, открытая спина, ткань, которая пахла деньгами и скрывала синяки на бёдрах. Я накрасилась ярче обычного — красная помада, стрелки, тушь в три слоя. Это была не я. Или та я, которую я прятала семь лет в браке.

Водитель открыл дверь. Я села, и машина бесшумно влилась в вечерний поток.

Лиза осталась с Леной. Я сказала дочке, что у мамы встреча с важным клиентом. Четырёхлетние дети верят всему. Особенно когда мама целует их в лоб и обещает вернуться до того, как погаснут звёзды.

Я врала. Мы с Ветровым не могли закончить до звёзд. Наша встреча обещала длиться до полуночи. Или до того момента, как один из нас не скажет то, что нельзя будет забрать назад.

Ресторан «L'Ombre» находился в подвале старинного особняка. Без вывески. Только чёрная дверь с кованой ручкой и охранник, который кивнул, увидев меня, и пропустил внутрь.

Лестница вниз, свет приглушён, стены из нержавейки и бетона. Холодно. Дорого. Пугающе красиво, как его квартира.

Метрдотель проводил меня к столику в углу. У окна, выходящего в маленький внутренний двор с одиноким деревом. Ветров уже сидел.

Чёрный пиджак, белая рубашка без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты. Волосы чуть влажные — мылся недавно. От него пахло лесом и дорогим парфюмом, в котором я не разбиралась.

Он встал, когда я подошла.

— Ты пришла.

— Я всегда выполняю обещания. В отличие от некоторых.

Он не обиделся. Отодвинул мне стул, и я села, чувствуя, как ткань платья скользит по бёдрам, оставляя открытыми заживающие синяки.

— Ты выглядишь... — он замялся, подбирая слово.

— Страшно? Отчаянно? Как женщина, которая готова убить за правду?

— Как женщина, которая забыла, что может быть красивой.

Я не нашлась с ответом.

Официант принёс меню в коричневой коже, зажёг свечу — единственный источник света на столе. Пламя отражалось в его глазах, делая их живыми, тёплыми. Опасная иллюзия.

— Зачем этот ресторан? — спросила я, не открывая меню. — Ты мог назвать имя и в квартире.

— Потому что имя — не единственное, что тебе нужно.

— Я ничего больше не хочу от тебя.

— Лжёшь. — Он откинулся на спинку стула, держа бокал с красным вином на весу. — Ты хочешь понять, почему он выбрал её. Чем она лучше. И как тебе не повторить эту ошибку. Я прав?

Я промолчала. Потому что он попал в точку.

— Я не психотерапевт, Анна. Но я много лет продаю украшения женщинам. И знаю, почему мужчины изменяют. — Он сделал глоток. — Не потому, что жёны плохие. А потому, что им нужно чувствовать себя живыми. А в браке жизнь засасывает, как болото.

— Ты оправдываешь его.

— Я объясняю механизм. Оправдание — это «у неё ноги от ушей, и он не смог устоять». Это другое.

— И как было у него? Механизм?

Ветров поставил бокал. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Она пришла выбирать кольцо. Вместе с Кириллом. Они вели себя как пара — держались за руки, он смешил её, она смеялась. Я видел их из своего кабинета через одностороннее стекло. — Его голос стал тише. — Она не твоя копия. И не твоя противоположность. Она просто — другая.

— Описание на любителя.

— Ты хочешь имя или портрет?

— И то, и другое.

Он подозвал официанта, сделал заказ — не глядя в меню, видимо, бывал здесь часто. Я повторила его выбор — стейк с кровью, овощи гриль, ещё вина. Мне было всё равно, что есть. Главное — занять рот, чтобы не задавать вопросы, на которые я не готова слышать ответы.

— Как прошёл день? — спросил он, когда мы остались одни.

— Прости?

— Простой вопрос. Как день? Что делала?

Я засмеялась — нервно, на грани истерики.

— Ты спрашиваешь о погоде? Серьёзно? Мы собирались обсудить имя женщины, которая разрушила мою семью, а ты интересуешься моими делами?

— Твоя семья уже разрушена. До того, как я назову имя. И я хочу знать, что у тебя внутри сейчас. Не через час. Сейчас.

— У меня внутри — ад.

— Конкретнее.

— Злость. На него. На тебя. На себя. Отвращение — потому что я всё ещё хочу тебя, даже зная, что ты держишь правду за пазухой как козырь. — Я выпалила это и замерла, испуганная собственной честностью.

Ветров не улыбнулся. Не сделал победоносное лицо. Только посмотрел с какой-то новой, незнакомой эмоцией.

— Я тоже тебя хочу, — сказал он ровно. — Но сегодня не буду трогать.

— Почему?

— Потому что если я прикоснусь к тебе сейчас, ты перестанешь меня слышать. А мне важно, чтобы ты услышала каждое слово.

Официант принёс закуски. Мы ели в тишине. Я ковыряла тартар из говядины, чувствуя вкус только соли и ещё чего-то горького — может быть, страха. Ветров жевал размеренно, как человек, который привык наслаждаться едой, даже когда внутри землетрясение.

— Расскажи о себе, — попросил он вдруг.

— Я не на свидании.

— А на чём?

— На допросе.

— Тогда сменим роли. Ты допрашиваешь меня. Я отвечаю.

— Зачем?

— Чтобы ты поняла: я не враг. Я просто... проводник.

— Проводник в ад?

— В правду. А она, как известно, больнее ада.

Я отодвинула тарелку.

— Хорошо. Кто ты, Ветров? Не владелец ювелирки. Настоящий.

Он отпил вино, поставил бокал, обвёл пальцем край.

— Сирота. Рос в детских домах с пяти лет. Мать умерла от передоза, отца не знаю. В шестнадцать сбежал, работал грузчиком, охранником, потом попал в ювелирку — убирал мастерскую. Хозяин научил разбираться в камнях. В двадцать пять открыл свой магазин. В тридцать — сеть. — Он говорил сухо, без жалости к себе. — Вот я. Без рода, без племени, но с деньгами, которые пахнут чужими слёзами.

— Ты издеваешься?

— Нет. Ты спросила — я ответил.

— Почему ты не женат?

Секундная пауза. Пульс на его шее забился быстрее.

— Потому что я не умею любить. Я умею трахать, умею дарить подарки, умею слушать и создавать иллюзию, что ты — центр моей вселенной. Но через три месяца мне становится скучно. Женщины это чувствуют.

— Лена сказала, вы встречались.

Его глаза сузились.

— Лена — твоя сестра.

— Да.