— Принимала, потому что была сломлена.

— А сейчас? — Я подошла к нему вплотную. — Я сейчас сломлена?

Он смотрел сверху вниз. Я видела своё отражение в его зрачках — маленькую, злую, с горящими щеками.

— Нет. Сейчас ты сильная. Слишком сильная.

— И поэтому ты отстранился? Потому что я перестала быть жертвой?

— Да. — Он сказал это твёрдо, без колебаний. — Мне было легче, когда ты зависела от меня. Когда ты злилась, но всё равно приходила. Когда я решал, говорить тебе имя или нет. Это было... удобно.

— А теперь?

— Теперь у тебя есть проект, деньги, уверенность. Ты можешь уйти в любую минуту. И это... это пугает.

— Ты боишься, что я уйду?

— Я боюсь, что останусь. — Он провёл рукой по лицу. — Что привяжусь. Что не смогу вычеркнуть тебя через три месяца, как делал со всеми. Что ты станешь исключением.

— А что плохого в исключении?

— Исключения больно терять.

Мы стояли в тишине. Лес шумел, облака плыли, мир вращался. А мы — два идиота, которые боялись шагнуть навстречу.

— Я не уйду, — сказала я тихо. — Не сейчас.

— А когда?

— Когда ты сам меня отпустишь.

Он схватил меня за плечи. Резко, почти больно.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не умею отпускать. Я умею только вычёркивать. Если ты войдёшь в мою жизнь по-настоящему, я не смогу тебя отпустить. Даже если будет больно. Даже если ты меня возненавидишь. Я буду держать.

— Ты угрожаешь?

— Я предупреждаю.

Я посмотрела на его руки — они сжимали мои плечи так, будто боялись, что я растворюсь. На его лицо — жёсткое, напряжённое, с капельками пота на висках.

— Саша. — Я накрыла его ладони своими. — Я уже внутри. И не собираюсь выходить, пока ты не перестанешь быть мудаком.

Он замер.

— Ты что, делаешь мне предложение?

— Я предлагаю тебе перестать бояться. Посмотреть правде в глаза. Ты хочешь быть со мной? Да или нет?

— Анна...

— Да или нет? Без уверток, без «посмотрим», без «я не готов». Чётко. Одно слово.

Он молчал. Я видела, как в его глазах борются страх и желание. Как желваки ходят на скулах. Как сжимаются кулаки.

— Да, — сказал он наконец. Хрипло. С надрывом. — Я хочу быть с тобой. Но я не знаю, как.

— А никто не знает. Научатся в процессе.

Он засмеялся — нервно, сбивчиво.

— Ты невозможна.

— Я архитектор. Мы строим даже там, где, кажется, ничего не получится.

Я поцеловала его.

Сама. Первая. Без приглашения.

Он ответил — жадно, благодарно, вкладывая в поцелуй всё, что копил последние недели. Его руки скользнули по моей спине, прижали к себе так сильно, что затрещали рёбра.

— Я люблю тебя, — прошептал он мне в губы.

Я отстранилась.

— Не говори этого.

— Сказал.

— Ты не можешь...

— Могу. Я люблю тебя, Анна. Идиотку, которая пришла ко мне с требованием правды. Которая лезет в мою душу и перестраивает её, как свои дурацкие здания. Которая заставила меня чувствовать, хотя я дал себе слово никогда не чувствовать. — Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что я сбегу до того, как он договорит. — И я не знаю, что с этим делать.

Я смотрела на него. На этого мужчину — опасного, холодного, который сейчас стоял передо мной таким уязвимым, что хотелось плакать.

— Я не просила любви, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не готова.

— Я подожду.

— А если не смогу ответить?

— Тогда я буду любить один. Это не впервой.

Я коснулась его щеки. Колючая щетина царапала пальцы. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце.

— Я не знаю, люблю ли я тебя, — сказала я честно. — Но я знаю, что без тебя мне хуже. Что я ищу твоё сообщение, когда просыпаюсь. Что я смотрю на твои фотографии в рабочей переписке. Что ты стал первым, кому я доверила Лизу, когда она заболела, а меня вызвали на участок. — Я перевела дыхание. — Может, это и есть любовь. Может, нет. Но я хочу это проверить.

Он обнял меня. Крепко. Так, что я чувствовала, как бьётся его сердце — тяжело, неровно, как у зверя, который наконец нашёл убежище.

— Не торопись, — прошептал он мне в макушку. — У нас есть время.

— У нас есть дом, который нужно построить. До зимы.

— Дом подождёт.

— Дом не подождёт. У тебя бюджет, сроки, подрядчики...

Он отстранился, взял моё лицо в ладони.

— К чёрту бюджет. К чёрту сроки. Сейчас есть только ты и я. И этот лес. И этот момент, который я запомню на всю жизнь.

— Ты сентиментальный засранец.

— Это ты меня таким сделала.

Он снова поцеловал меня. И я забыла, зачем приехала, что нужно делать замеры, что где-то там, в городе, меня ждут работа, дочка, проблемы.

Всё исчезло.

Остались только его губы, его руки, его слова, которые эхом отдавались в грудной клетке: «Я люблю тебя».

Я не знала, люблю ли в ответ. Но знала: я хочу узнать.

А это — уже половина пути.

Вернулись в город затемно. Он вёз, я сидела рядом, положив голову ему на плечо. В машине играл джаз — тот самый, со школы. Я напевала.

— Хочешь, останься сегодня? — спросил он.

— Лиза у Лены. Адвокат сказала, что завтра выходной. Могу.

— Останься.

— С одним условием.

— С каким?

— Ты готовишь завтрак.

— Я всегда готовлю завтрак.

— В прошлый раз был омлет. Хочу что-то новое.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, впервые за всё время нашего знакомства. Улыбка изменила его лицо, сделав почти мальчишеским.

— Блинчики.

— С чем?

— С сюрпризом.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот понравится.

Я не стала спорить.

Ночью, в его постели, мы занимались любовью медленно. Без надрыва, без «возьми меня сильнее». Просто — двигались в такт, смотрели друг другу в глаза, целовали пальцы, шеи, плечи.

Это был не секс. Это было что-то другое. То, для чего у меня не было названия.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал он, когда я кончила, тихо, почти беззвучно, просто выдыхая в его губы.

— Я счастлива, — ответила я. И поняла, что это правда.

Впервые за много лет.

Утром я проснулась от запаха блинчиков. Ветров стоял у плиты в фартуке, перевёртывая тесто на сковородке. На столе уже стояли тарелки, сироп, свежие ягоды.

— Ты смотрел, как я сплю? — спросила я, кутаясь в одеяло.

— Нет. Я молился.

— Кому?

— Тем силам, которые послали мне тебя.

Я рассмеялась. Села за стол. Он поставил передо мной тарелку с горкой блинчиков, политых сиропом. Сверху — клубника и взбитые сливки.

— Сюрприз внутри, — сказал он.

Я откусила. Шоколад. Растопленный, горячий, сладкий.

— Ты знаешь, что я люблю шоколад?

— Я знаю о тебе всё, Анна Громова. — Он сел напротив. — Ты не любишь кофе без корицы, спишь на правом боку, говоришь во сне по-английски, ненавидишь, когда кто-то трогает твои чертежи без разрешения, и называешь меня «Саша», только когда хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

— Я же не называла тебя Саша сейчас.

— Сейчас — нет. Но я поцелую тебя в любом случае.

Он перегнулся через стол и поцеловал — сладко, с привкусом шоколада и свежего кофе.

Я закрыла глаза.

И подумала: может, не так страшно падать, если знаешь, что кто-то поймает.

Три недели счастья. Целых двадцать один день, когда я просыпалась с улыбкой, даже если будильник выл в шесть утра. Двадцать один день, когда Ветров присылал мне фото своего утреннего кофе с подписью «Этот вкус напоминает мне о тебе». Когда мы встречались на участке по вечерам, бродили по лесу, пили вино из термоса, строили планы. Когда Лиза начала спрашивать «а когда мы поедем к дяде Саше в гости?».

Я врала себе, что это может продолжаться вечно.

Врала — потому что знала: у всего есть срок годности. У молока, у таблеток, у мужчин, которые говорят «я люблю тебя» после трёх недель знакомства.