— Анна.

— М?

— Ты сегодня не спала с ним. С Кириллом. Не надо врать, я вижу.

— И как ты понял?

— Ты называла его имя. Во сне. Несколько раз подряд. Сначала ругалась, потом... плакала.

Я замерла.

— Я звала его?

— Ты звала его. И просила не уходить. — Ветров смотрел в пол. — Это нормально. Ты привыкла. Прошлое не отключается по щелчку.

— Ты злишься?

— Нет. — Он поднял голову. — Мне больно. Но не из-за ревности. Из-за того, что он сделал с твоей головой. Ты до сих пор думаешь, что это ты виновата. Что не доглядела, не до любила, не до...

— Не надо.

— Надо. — Он шагнул ко мне. — Ты не виновата. Ты была женой, матерью, профессионалом. Ты делала всё, что могла. А он был мудаком. И точка.

Я молчала, боясь, что если открою рот, из него вырвется крик. Или рыдание. Или то, что я прятала глубже всего — признание, что он прав. Что я до сих пор чувствую себя брошенной. Ненужной. Недостаточно хорошей, чтобы мужчина остался.

— Иди сюда, — сказал он и раскрыл объятия.

Я шагнула. Спрятала лицо у него на груди, вдохнула запах табака и леса, и позволила себе заплакать. Впервые при нём. Не в душе, не в подушку, не в такси по пути домой.

Прямо здесь. В его прихожей. Уткнувшись носом в его футболку.

— Я ненавижу его, — прошептала я сквозь слёзы.

— Знаю.

— И себя за эту ненависть.

— Не надо. — Он гладил меня по голове. — Всё пройдёт. Останется шрам. Но пройдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже через это прошёл. Не через измену. Через предательство. Когда единственный человек, которому ты верил, говорит, что ты — ошибка. И уходит.

Я подняла голову.

— Мать?

— Отец. — Он усмехнулся. — Сказал, что я — случайность. Что не хотел детей. Что моё рождение разрушило его карьеру. И ушёл. Навсегда. Мне было пять.

— Саша...

— Не надо жалеть. Я справился. — Он вытер большим пальцем мои слёзы. — И ты справишься. Только перестань смотреть на её посты. Они тебя убивают.

— Я постараюсь.

— Обещай.

— Не могу. — Я шмыгнула носом. — Это как чесать комариный укус. Знаешь, что нельзя, но рука тянется.

— Тогда делай это при мне. Чтобы я мог забрать телефон, когда станет слишком.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

Я кивнула.

— Ладно.

— И ещё. — Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты — не ошибка. Ты — лучшее, что случалось с этим миром. И если ты когда-нибудь усомнишься в этом — приходи ко мне. Я напомню.

Я не ответила. Просто обняла его снова и стояла так, пока слёзы не высохли, пока дыхание не выровнялось, пока внутри не перестало болеть.

Он не отпускал. Держал — крепко, надёжно, как держат самое дорогое.

И в этот момент я почти поверила, что дом в ста метрах — не бред сумасшедшего. Что у нас может быть будущее. Что его любовь — не сделка, не игра, не способ заполнить пустоту, которую он так долго носил в себе.

Почти.

Но «почти» — это не «полностью». А мне нужно было «полностью». Потому что наполовину я больше не умела.

Я согласилась на его предложение через четыре дня.

Не потому, что передумала бояться. А потому, что поняла: страх не исчезнет. Он будет жить во мне всегда — наравне с надеждой, наравне с болью, наравне с этой странной, пугающей нежностью, которую я чувствовала к Ветрову. Бояться — not значит останавливаться.

Я сказала ему об этом по телефону, когда ехала в такси на участок. Он молчал несколько секунд, а потом выдохнул так, будто держал воздух в лёгких все четыре дня.

— Когда начнём? — спросил он.

— Уже начала. Эскиз твоего дома готов на шестьдесят процентов. Твой подарок — на десяти. Для него нужно больше времени.

— Мой подарок?

— Твой подарок мне. Дом для меня и Лизы. Я не буду называть его подарком. Это слишком по-детски. Это — инвестиция. В моё спокойствие. В наше с дочкой будущее.

— А в наше с тобой?

— Посмотрим.

Я была честна. И он это принял.

Апрель перетёк в май. Участок под Рязанью расцвёл — молодые листья, зелёная трава, озеро, отражающее небо. Я приезжала туда каждый выходной, иногда с Лизой, иногда с Леной, иногда — одна.

Лиза полюбила это место. Бегала по поляне, собирала одуванчики, кидала камешки в воду. Лена сидела на раскладном стуле, пила кофе из термоса, наблюдала.

— Тут хорошо, — сказала она однажды. — Спокойно. Как будто время останавливается.

— Это участок Ветрова.

— Знаю. Он твой?

— Пока нет.

— А когда будет?

Я пожала плечами. Лена не настаивала. Она научилась не давить, но наблюдать. В её взгляде читалось: «Я здесь, если что. Но решать тебе».

Ветров приезжал по субботам. Мы бродили по лесу, обсуждали детали. Он слушал мои идеи, иногда спорил, иногда соглашался. Между нами больше не было напряжения первой встречи. И не было той неловкой отстранённости, которая случилась после его признания.

Было что-то новое. Тихое. Глубокое.

Мы не спали вместе уже две недели. Не договаривались — просто так сложилось. Я приезжала с Лизой, он не хотел, чтобы Лиза видела нас вместе в «недетское время». Я уезжала до темноты, иногда он оставался ночевать в своей пустой квартире, иногда — я.

Но в середине мая всё изменилось.

Лиза заболела. Сильно — температура под сорок, кашель, слабость. Врач сказал: вирус, неделя постельного режима. Я взяла отгул, сидела с ней. Лена помогала, но у неё была сессия в универе (она решила получать второе высшее, в тридцать три года — безумие, но я гордилась).

На третий день болезни Лизы раздался звонок в дверь. Я открыла — Ветров. С пакетом продуктов, лекарствами и игрушкой — огромным плюшевым жирафом.

— Ты чего? — Я стояла в растянутой футболке, без косметики, с растрёпанными волосами. Такая, какой не показываю никому, кроме Лены и дочери.

— Ты не ела три дня. Лена сказала.

— Лена — предательница.

— Лена — заботливая сестра. — Он вошёл без приглашения, прошёл на кухню, начал раскладывать продукты. — Иди умойся. Я посижу с Лизой.

— Она спит.

— Значит, буду сидеть и смотреть, как она спит.

Я хотела возразить, но не стала. Ушла в ванную, умылась, переоделась в чистое. Когда вышла, Ветров сидел на краю Лизкиной кровати и тихонько гладил её по голове. Дочь спала, сжимая в руках жирафа.

— Она проснулась, когда я пришёл. — Он говорил шёпотом. — Сказала: «Дядя Саша, ты принёс мне жирафа? Я хотела жирафа». Я сказал, что принёс. Она улыбнулась и уснула.

— Ты ей нравишься.

— А тебе?

— Ты мне нравишься. Но сейчас не об этом.

Я села рядом с ним на край кровати. Лиза сопела, разметав волосы по подушке. В комнате пахло лекарствами и детским потом.

— Я скучал, — сказал он тихо.

— Две недели — не срок.

— Для меня срок. Я привык к тебе. К твоему голосу по утрам. К твоим чертежам, разбросанным по всему столу. К запаху твоих волос на подушке.

— Ты живёшь один. Твоя подушка пахнет только тобой.

— Пахла. Пока ты не начала приезжать. Теперь я меняю наволочки каждый день, чтобы сохранить твой запах.

— Это звучит как одержимость.

— Это звучит как любовь.

Я посмотрела на него. На его руки, лежащие поверх одеяла. На шрамы, на тату, на сломанный ноготь. На человека, который приехал в чужую съёмную квартиру, чтобы принести лекарства и игрушку для четырёхлетней девочки, потому что его женщина устала.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

— Серьёзно. Ты не обязан.

— Я никому ничего не должен, Анна. Я делаю то, что хочу. А я хочу быть там, где ты. Даже если ты в растянутой футболке и с кругами под глазами до колен.

Я улыбнулась. Впервые за три дня.

— Ты голоден?

— Умираю с голоду. Но сначала — ты.

Он настоял, чтобы я поела. Сам приготовил макароны с сыром — просто, быстро, почти по-студенчески. Мы ели на кухне, слушали, как в соседней комнате сопит Лиза.