— Ты смелая. Или глупая. Ещё не решил.

— Я архитектор. Я строю здания, которые держат удары. Не надо проверять меня на прочность.

Он подался вперёд.

Стало трудно дышать. Потому что теперь я видела его лицо целиком — жёсткие скулы, лёгкая щетина, шрам над левой бровью. И запах. Дорогой табак. Кожа. Мужской запах, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел.

— Кирилл Соболев, — сказал он тихо, — пришёл ко мне и выбрал серьги. Сказал, что это подарок «для особенной». Я предложил упаковку. Он отказался. Забрал в простом бархатном мешочке. Оплатил картой.

Каждое слово — как нож. Особенная. Его «особенная».

— Имя.

— Я не спрашивал.

— Врёшь.

— Зачем мне врать незнакомой женщине?

— Потому что ты — мудак. Как и все вы.

Он не обиделся. Улыбнулся. Впервые — настоящей улыбкой, без игры, без маски. И это было страшнее, чем если бы он ударил. Потому что в его улыбке плескалась тьма. Такая же глубокая, как у меня внутри.

— Садись, Анна. — Он кивнул на стул. — Ты уже села. Давай выпьем. Расскажешь, как ты поняла про измену. А я, может быть, вспомню детали.

— Я не буду с тобой пить.

— Уже пьёшь. — Он подозвал официанта. — Два виски. Неразбавленный.

Я должна была встать и уйти. У меня есть дочь. Адвокат. Жизнь, которую нужно собирать заново. Но его глаза держали крепче наручников.

— Твоя бывшая подружка, — спросила я, — она тоже получила от тебя побрякушки?

Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы. Сильные. Такие могут ласкать или душить. Грань тонкая.

— У меня нет бывших. Есть те, кого я вычеркнул.

— И много таких?

— Достаточно.

Мы смотрели друг на друга как два снайпера. Каждый ждал, когда другой моргнёт.

— Ты знаешь, кто она, — повторила я.

Он промолчал.

— Скажи мне. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало как пощёчина — сама себе. Я не должна просить. Я должна требовать. Но сил уже не было.

Ветров откинулся на спинку стула. Расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке. Теперь я видела ключицы, ямочку между ними, и то, как бьётся жилка на шее. Ровно. Спокойно. Этот мужчина никогда не теряет контроль.

— Я не скажу тебе имя, Анна.

— Тогда зачем я здесь?

— Чтобы понять кое-что. — Он переплёл пальцы, положил на стол. — Иногда предательство мужа — не самая большая проблема в жизни. Иногда самая большая проблема — это встреча с тем, кто покажет тебе, что такое настоящая измена.

Я замерла.

— И кто же это?

Он наклонился. Так близко, что я видела каждую ресницу — густые, тёмные, нечеловечески красивые.

— Я.

Тишина взорвалась в ушах.

Музыка стихла. Люди исчезли. Весь бар превратился в точку, в которой были только мы и электричество между нами — дикое, опасное, запретное.

Я не отвела взгляд.

— Ты самоуверенный.

— Ты напуганная.

— Нет.

— Врёшь.

Мы улыбнулись одновременно. Как враги, которые понимают друг друга лучше, чем друзья.

— Ладно, Александр. — Я взяла свой стакан. Виски обжёг горло. — Давай сыграем. Ты скажешь мне имя любовницы. А я покажу тебе, что бывает, когда играешь с архитектором.

— И что же бывает?

— Здание рушится на голову.

Его глаза вспыхнули.

Так начинаются катастрофы. Не с фейерверков. С тихого «здравствуй» в баре, где два человека смотрят друг на друга и знают: это убьёт нас обоих.

Я ещё не знала, что через неделю окажусь на его территории. В его доме. В его постели.

И что слово «измена» обретёт новый вкус.

Горький. Пряный. Незабываемый.

Он не позвонил на следующий день. И через день. Три дня тишины, и я ненавидела себя за то, что проверяю телефон каждые двадцать минут.

Лена сказала: «Забудь. Это его игра. Ты ведёшься».

Я ответила: «Я не ведусь. Мне просто нужно имя».

Врала себе так же умело, как Кирилл врал мне.

Четвёртый день — сообщение в мессенджере. Номер не сохранён, но я узнала. Без подписи. Одно предложение:

«Приезжай завтра в восемь. Скину адрес. Обсудим твой вопрос».

Обсудим твой вопрос. Как будто речь о дизайн-проекте, а не о моём разбитом браке.

Я не спала всю ночь. Ворочалась на узком диване съёмной двушки, смотрела, как луна ползёт по потолку, и думала о нём. О пальцах, обвивающих стакан. О голосе — низком, с хрипотцой, которая обещала либо боль, либо нечто, что болью не назовёшь, но и лекарством — тоже.

Лиза проснулась в три с криком. Мне показалось, что кто-то ломится в дверь.

— Мама, мамочка, я боюсь.

— Тсс, зайка. Здесь никого нет. — Я прижала её к груди, гладила по спутанным волосам, чувствовала, как быстро бьётся её сердце. — Это просто сон. Я рядом.

— Папа приснился. Он уходил и не обернулся.

У меня остановилось дыхание.

— Папа любит тебя. Он просто... растерялся.

Очередная ложь. Но для четырёх лет — спасительная.

Я укачала дочь, уложила обратно в кроватку, а сама села на кухне, обхватив колени. Часы показывали 3:42. До встречи с Ветровым — шестнадцать часов восемнадцать минут.

Я не должна ехать. Я должна быть умной. Должна вести себя как женщина, у которой есть дочь и адвокат, а не как подросток, впервые увидевшая опасность.

Но сила, с которой меня тянуло к нему, была сильнее разума.

В двадцать минут восьмого я стояла перед зеркалом в прихожей. Джинсы, белая рубашка, минимум косметики — только тушь и прозрачный блеск для губ. Волосы распущены — до пояса, светлые, с природными пепельными прядями.

— Ты похожа на девочку на собеседовании, — сказала я своему отражению.

Отражение промолчало. Зато взгляд был такой: «Ты знаешь, что это не собеседование».

Адрес — элитный ЖК в центре, в двух шагах от Патриарших. Дом из чёрного стекла и бетона, без вывесок, с консьержем в униформе, похожей на военную. Меня пропустили по списку — даже имя не спросили, только кивнули.

Лифт на последний этаж. Двери открылись, и я шагнула в квартиру, залитую сумерками.

Панорамные окна от пола до потолка, вид на город — тысячи огней, мерцающих как россыпь осколков. Мебель минималистичная: чёрная кожа, серый бетон, акценты из меди. Холодно. Дорого. Пусто.

— Ты не вовремя, — голос из темноты.

Я обернулась. Ветров стоял у окна, держа телефон у уха. Заканчивал разговор.

— Нет, я сказал — без вариантов. Переделаете проект к пятнице или ищите другого инвестора.

Он сбросил вызов и посмотрел на меня. Без улыбки. С той же холодной оценкой, что и в баре. Но теперь я видела больше — усталость в складках у рта, пятно от кофе на белой футболке, лёгкую небритость, которая делала его похожим на пирата.

— Ты рано.

— Ты сказал к восьми. Сейчас без десяти.

— Я сказал приезжай. Не значит, что я готов.

— Тогда зачем звал?

Он прошёл мимо меня, в сторону кухни — открытой, блестящей стерильностью. От него пахло табаком, мятой и чем-то ещё — лесом после дождя. Я не пошла за ним. Осталась стоять в гостиной как вкопанная.

— Будешь? — Он поднял бутылку красного.

— Не откажусь.

Он налил два бокала, один протянул мне. Наши пальцы не коснулись — остановились в полуметре. Но мне показалось, что между ними пролетела искра. Синяя. Обжигающая.

— Ты так и будешь стоять столбом? — спросил он.

— А ты так и будешь избегать моего вопроса?

Вздохнул. Сел в кресло — чёрное, угловатое, трон для короля без королевства. Я села напротив, на диван, спиной к окну. Так хуже — он видел всё моё лицо, а я его — только вполоборота из-за света.

— Я подумал, — начал он медленно, — что, может, не стоит тебе знать имя.

— Это не тебе решать.

— Это моё имя — «Александрит». Если вылезет скандал, мне не нужна плохая репутация.

— Ах вот оно что. — Я рассмеялась — сухо, без веселья. — Ты боишься за бизнес. А я, значит, могу гнить в неведении.

— Ты не гниёшь. Ты строишь карьеру, растишь дочь. Тебе не нужно ворошить дерьмо.