— Откуда ты знаешь про дочь?

Пауза. Он отпил вино, поставил бокал на столик. Медленно, подчёркнуто медленно, провёл пальцем по ободку — круговое движение, от которого мой пульс подскочил до ста ударов.

— Кирилл говорил. Когда выбирал серьги, трепался о семье. О том, какая у него «замечательная жена и чудесная дочка». — Голос Ветрова сочился иронией. — Замечательным жёнам обычно не дарят александриты на стороне.

— Заткнись.

— Больно?

— Словно тебя трахают ножом в живот.

Он наклонился вперёд, локти на колени. Теперь наши лица разделял метр. Я видела тени под его глазами, почти фиолетовые. И бешенство, которое он пытался запереть где-то глубоко внутри.

— Послушай, Анна. Я много раз был на твоём месте. В смысле — свидетелем чужих драм. Приходят жёны, любовницы, матери, сёстры. Просят назвать имя, показать чек, дать записи с камер. И каждый раз это кончается одинаково. Кто-то плачет. Кто-то бьёт посуду. Кто-то идёт и убивает соперницу. А я потом отвечай.

— Я никого не убью.

— Пока не знаешь, кто она.

— Поэтому и хочу узнать.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я успела изучить каждую морщинку у его глаз, каждый миллиметр шрама над бровью. Вблизи он был ещё опаснее. И ещё красивее — неправильной, пугающей красотой, как античная статуя, найденная на месте побоища.

— У тебя есть партнёр? — спросил он вдруг.

— Что?

— Партнёр. Мужчина. Любовник. Кто-то, кто согревает постель, пока бывший муж тратит деньги на левых баб.

— Это не твоё дело.

— Становится моим. Потому что если я скажу тебе имя, ты можешь наломать дров. А мне потом расхлёбывать.

— Я не идиотка.

— Ты — женщина, которую предали. Идиотками становятся именно такие.

Он встал, прошёлся по комнате. Белая футболка обтягивала спину — широкая, мускулистая, с впадиной вдоль позвоночника. Я не должна замечать такие детали. Но они въедались в сетчатку.

— Так что ты предлагаешь? — спросила я в спину. — Молчать и жить дальше, как будто ничего не случилось?

— Я предлагаю торг.

— С тобой?

— Со мной.

Он развернулся. Скрестил руки на груди. В этот момент в нём было что-то от надзирателя — того, кто знает все твои слабости и ждёт, когда ты споткнёшься.

— Ты проведёшь со мной одну ночь. Добровольно. По-честному. Без дураков. И наутро я скажу тебе имя. Всё, что знаю: как зовут, когда приходила, что выбирала. Даже видео с камер, если захочешь.

Воздух в комнате стал вязким.

Я слышала, как в ушах пульсирует кровь. Как шумят трубы в стенах. Как где-то далеко — возможно, сверху или снизу — женщина смеётся над чьей-то шуткой.

— Ты серьёзно?

— У меня нет привычки шутить такими вещами.

— Ты предлагаешь мне переспать с тобой в обмен на информацию о любовнице мужа? — Я чеканила слова, чтобы не выдать дрожь. — Ты больной, Ветров.

— Возможно.

— Это шантаж.

— Это честная сделка. — Он сделал шаг вперёд. — Ты даёшь мне тело. Я даю тебе правду. Никто не заставляет. Никто не угрожает. Просто бизнес.

Бизнес. Он назвал это бизнесом.

Меня замутило. От себя. От него. От того, что внизу живота уже пульсировало — тупо, настойчиво, как второй пульс, о существовании которого я забыла после рождения Лизы.

— А если я скажу нет?

— Ты не скажешь.

— Почему ты так уверен?

Он подошёл. Теперь между нами не было метра. Только запах, только напряжение, только воздух, который можно было резать ножом.

— Потому что я вижу, как ты дышишь. — Он опустил взгляд на мою грудь — рубашка натянулась от частых вздохов. — Вижу, что зрачки расширились. Вижу, как твои пальцы сжимают бокал. Ты борешься с собой, Анна. Но ты уже проиграла.

— Не читай меня.

— Не надо читать. Ты открытая книга. С самой грязной главой.

Его рука коснулась моего запястья.

Миллион мурашек. Я ненавижу это слово. Скажу иначе: кожа стала чужой, покрылась невидимыми иглами, каждая из которых горела. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне — там, где вена бьётся чаще всего.

— Отпусти.

— Не хочешь — уйди. Дверь открыта.

Но я не уходила.

Потому что он был прав. Я уже проиграла. В тот момент, когда увидела его в баре. В тот момент, когда пошла на этот адрес. В тот момент, когда надела белые кружевные трусы — неудобные, красивые, купленные год назад для медового месяца, который так и не случился.

— У тебя есть дочь, — сказал он тихо. — Ты должна быть дома. Но ты здесь. Задай себе вопрос: почему?

— Потому что ты — ублюдок, который манипулирует женщинами.

— Я — мужчина, который никогда не врёт. В отличие от твоего мужа.

Его пальцы сжались — крепче, почти до боли. У меня перехватило дыхание.

— Я подумаю, — выдохнула я.

— Нет. Думать не надо. Надо либо соглашаться, либо уходить.

— Ты не оставляешь выбора.

— Выбор — это иллюзия. — Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. — Ты уже выбрала, как только переступила порог.

Я закрыла глаза.

В темноте под веками плыли красные круги. Перед глазами — Лиза, её улыбка, её доверие. Кирилл в день свадьбы. Я в белом платье, он в смокинге, оба пьяные от счастья.

И то, как оно разбилось.

— Одна ночь, — сказала я, не открывая глаз. — И утром ты говоришь всё.

— Всё.

— Если соврёшь, я тебя убью.

— Договорились.

Он отстранился. Я открыла глаза.

Ветров смотрел на меня как хищник, который наконец загнал добычу в угол. Ни торжества. Ни жестокости. Только что-то дикое, первобытное, затянутое плёнкой его обычной холодности.

— У тебя есть правила? — спросил он.

— Не делать больно.

— А если больно — это часть игры?

— Тогда предупреждать.

— Хорошо. Ещё?

— Не оставлять следов на видных местах. У меня дочь.

Он кивнул. Что-то дрогнуло в его лице — тень понимания. Или презрения. Я не смогла прочитать.

— Раздевайся.

— Здесь?

— Ты хотела правду. За неё нужно платить.

Я расстегнула первую пуговицу рубашки. Пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась.

— Не торопись. — Он сел обратно в кресло, взял бокал. — Я никуда не спешу.

Вторая пуговица. Третья. Он пил вино и смотрел — без стеснения, без фальшивой галантности. Просто оценивал. Как произведение искусства, которое готов купить, но не уверен, стоит ли.

Четвёртая. Рубашка распахнулась, обнажая кружевной лифчик. Чёрный, потому что белый казался мне слишком невинным для этой ночи.

Он не прокомментировал. И это было хуже любых слов.

— Продолжай.

Я скинула рубашку на пол. Замёрзла — или от кондиционера, или от его взгляда. Руки опустились к поясу джинсов.

— Ты боишься, — сказал он.

— Нет.

— Врёшь. У тебя трясутся пальцы.

— От холода.

Он поставил бокал. Подошёл. Встал за моей спиной — так, что я чувствовала жар его тела, но не касалась.

— Если не хочешь — уходи. Я не держу.

— Я остаюсь.

— Тогда дыши.

Его руки легли на мои плечи. Через лямки бюстгальтера я чувствовала тепло его ладоней — широких, с длинными пальцами. Он начал массировать — медленно, сильно, вминаясь в мышцы, разбивая узлы напряжения, которые копились годами.

У меня подогнулись колени.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе расслабиться. Ты слишком жёсткая.

— Я архитектор.

— Я заметил. Ладно, поворачивайся.

Я повернулась. Мы стояли лицом к лицу — я полуголая в трусах и лифчике, он полностью одетый, но с расстёгнутыми пуговицами на футболке, открывающими ключицы и начало грудных мышц.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты мог бы получить любую женщину. Зачем играть в эти игры со мной?

Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Потому что ты — не любая. Ты та, кто не сломалась, когда её предали. Ты пришла сюда с требованием, а не с мольбой. И ты дрожишь не от страха. — Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — От желания. Которого ты себя лишала годами.