— Она поправится, — сказал он. — Дети живучие.

— Знаю. Но сердце разрывается, когда она кашляет.

— Ты хорошая мать.

— Я просто мать. Которая работала, когда дочь нуждалась во внимании. Которая не заметила, как муж охладел. Которая...

— Стоп. — Он накрыл мою руку. — Хватит себя казнить. Ты делала всё, что могла. И продолжаешь делать. Остальное — не в твоей власти.

— Легко говорить.

— Не легко. Но это правда.

Мы доели. Он помыл посуду. Я смотрела, как его руки двигаются в мыльной воде — уверенно, спокойно. Домашний Ветров. Тот, которого не видел никто.

— Можно я переночую на диване? — спросил он. — На случай, если Лизе станет хуже. Ты не справишься одна.

— Справлюсь.

— Знаю. Но мне будет спокойнее.

Я кивнула. Он принёс из машины небольшую сумку — собрался заранее, значит, планировал остаться. Ублюдок. Хитрый, заботливый ублюдок.

Ночью Лиза проснулась с криком. Я вскочила, прибежала — Ветров уже сидел на краю её кровати, держал за руку.

— Тсс, маленькая, всё хорошо. Дядя Саша здесь.

— Мама... — Лиза тянула ко мне руки.

Я обняла её, прижала к себе. Она дрожала, лоб был горячим.

— Сейчас дадим лекарство, зайка. Всё пройдёт.

Ветров принёс воду, сироп. Мы вдвоём успокоили Лизу, уложили обратно. Я села в кресло рядом, не в силах уйти.

— Я посижу, — сказал он. — Иди поспи.

— Не могу. Вдруг опять...

— Я разбужу. Обещаю.

Я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — спокойные, уверенные. Такие, которым хочется верить.

— Ладно, — сдалась я. — Разбуди.

Я ушла в спальню, легла, но не спала. Слушала, как он ходит по коридору, как открывает холодильник, как садится на диван. Через час тишина. Через два — шаги к моей двери.

— Анна.

— Я не сплю.

Он вошёл. Сел на край кровати.

— Она спит. Температура спадает.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он провёл рукой по моим волосам. — Ты такая красивая, когда не пытаешься быть сильной.

— Я всегда пытаюсь.

— Знаю. И это убивает тебя.

— Это держит меня на плаву.

Он лёг рядом, поверх одеяла. Не раздеваясь, не прикасаясь.

— Можно я останусь здесь? Просто лежать рядом.

— Можно.

Мы лежали в темноте. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела через одеяло. Это было не сексуально. Это было — близко. По-настоящему.

— Саша.

— М?

— Ты сам удивился, когда понял, что чувствуешь ко мне?

— Каждый день.

— И что ты чувствуешь сейчас?

— Спокойствие. Впервые в жизни. Я не боюсь, что ты уйдёшь. Не боюсь, что это кончится. Просто... лежу рядом и дышу.

— Это и есть любовь?

— Не знаю. Может быть.

— А если это просто привычка?

— Тогда я хочу привыкать к тебе каждый день.

Я повернулась к нему лицом. В темноте видела только очертания — сильные плечи, жёсткую челюсть, тени под глазами.

— Поцелуй меня, — попросила я.

— Лиза проснётся.

— Не проснётся. Она спит.

— Ты уверена?

— Я уверена, что хочу тебя поцеловать.

Он наклонился. Поцелуй был мягким, медленным, почти целомудренным. Никакой страсти, никакой спешки. Просто — губы на губах. Просто — я и он.

— Я люблю тебя, Анна, — прошептал он в темноте.

— Я знаю.

— Ты ещё не сказала в ответ.

— Я ещё не готова.

— Я подожду.

Он отстранился, лёг на спину. Я положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

И впервые за долгое время заснула без кошмаров.

Лиза поправилась через два дня. Ветров уехал утром, но оставил продукты на неделю и записку: «Если что — звони. В любое время».

Аккуратный почерк. Крупные буквы. Мужской.

Я спрятала записку в ящик стола — туда, где лежал чек из ювелирного. Полюсные вещи. Начало и конец. Старая боль и новая надежда.

Через неделю я приехала на участок с Лизой. Мы гуляли по лесу, собирали шишки, кормили уток на озере. Лиза бегала впереди, смеялась, показывала на белок.

— Мама, а здесь будет наш дом?

— Будет, зайка.

— А дядя Саша будет жить рядом?

— Будет.

— А мы будем к нему ходить в гости?

— Будем. Если он пригласит.

Лиза задумалась. — А почему дядя Саша не женится на тебе?

Я замерла.

— Потому что мы не готовы, малыш.

— А я хочу, чтобы он женился. Он добрый. И жирафа подарил.

— Любовь не измеряется жирафами.

— А чем?

— Временем. Заботой. Тем, как человек относится к тебе, когда ты болеешь.

Лиза кивнула, как будто поняла, и побежала дальше. Я смотрела ей вслед и думала: четыре года, а уже мудрее меня.

Вечером, когда Лиза уснула, я написала Ветрову:

«Я хочу принять твой подарок. Дом. Для нас с Лизой. Но с одним условием».

«Каким?» — ответил он через секунду.

«Ты не покупаешь мне дом. Ты даёшь землю. Я строю сама. На свои. Медленно, но верно. А ты помогаешь с подрядчиками и материалами. Я не хочу быть твоей иждивенкой».

Он молчал пять минут. Десять. Я уже думала, что обидела его.

Потом пришло сообщение:

«Ты невозможна. Я предлагаю тебе дом — ты торгуешься. Ладно. Земля твоя. Подарок. Без права отказа. Остальное — как скажешь».

«Это не подарок. Это — фундамент».

«Нашего общего будущего?»

«Моего с Лизой. Причём тут ты?»

«Я буду рядом. В ста метрах. Это достаточное расстояние?»

«Пока да».

«А когда нет?»

«Тогда построим мост».

«Договорились».

Я смотрела на экран и улыбалась. Улыбалась так, что болели щёки. Улыбалась впервые после развода — не дежурно, не через силу. По-настоящему.

Перед сном зашла в телеграм-канал Виктории.

Новый пост: «Некоторые встречи меняют жизнь. К лучшему или худшему — поймёшь потом. Главное — не бояться открывать новые главы».

Фото — она в обнимку с мужчиной. Лица не видно, только спины. Но я узнала куртку. Чёрную, кожаную, с серебряными заклёпками.

Куртку Кирилла.

Они снова вместе.

У меня остановилось сердце.

Я увеличила фото, вгляделась. Похоже, снято в кафе. На столе — два кофе, круассан, её рука в его руке.

— Тварь, — прошептала я.

Тварь — о нём. О ней. О себе — за то, что снова полезла.

Я хотела написать Ветрову. Позвонить. Закричать. Но не стала.

Просто закрыла приложение, положила телефон на тумбочку, легла.

И не спала до утра.

Смотрела в потолок, считала трещины, слушала, как дышит Лиза. Думала о том, что любовь — это не всегда про счастье. Иногда — про выбор. Кого простить. Кому верить. На кого поставить, зная, что проигрыш реален.

Я поставила на Ветрова. Но страх, что этот тотализатор когда-нибудь закроют, не проходил.

Он оставался со мной — липкий, холодный, как утренний туман над озером.

И я не знала, как от него избавиться.

Может, никак.

Может, просто — научиться жить с ним. Как с шрамом. Как с памятью. Как с домом, построенным на земле, которая когда-то была чужой.

Июнь выдался душным. Город задыхался в асфальтовом мареве, кондиционеры в офисе работали на износ, но спасали слабо. Я сидела над чертежами дома Ветрова — финальная стадия, ещё две недели, и можно отдавать в работу. Пальцы скользили по планшету, линии ложились ровно, но мысли были далеко.

Мы не виделись пять дней. Он уехал в командировку — закупка камней для новой коллекции, Антверпен, Амстердам, какой-то закрытый аукцион в Швейцарии. Звонил каждый вечер, голос усталый, но мягкий.

— Соскучилась? — спросил вчера.

— По тебе? Нет. По твоему кофе — да.

— Врунья.

— Проверь.

— Проверю. Послезавтра.

Послезавтра — это сегодня.

Я смотрела на часы в правом нижнем углу экрана. 16:47. Его самолёт садится в 19:20. Потом таможня, дорога, пробки. В лучшем случае он будет дома к десяти. Я собиралась приехать к одиннадцати.

Лена забрала Лизу на выходные — в зоопарк, в кино, в парк аттракционов. Дочь была счастлива, я — свободна. Свободна, чтобы думать только о нём.