Я не успела обернуться, как его руки легли мне на талию. Он развернул меня спиной к себе и прижал, становясь вплотную. Я ахнула, когда что-то твердое и горячее уперлось мне в поясницу. Его возбуждение. Мужская рука легла на низ моего живота, и я почувствовала, как мое тело мгновенно откликнулось, послав вниз волну сладкого жара.

Калеб наклонился, и его горячее дыхание обожгло мне ухо.

— Никогда, — прошептал он, и его голос был похож на рычание, — никогда не позволяй никому так с тобой разговаривать. Слышишь?

— Но… но ведь это правда, — вырвался у меня сдавленный шепот. — Посмотрите на меня… разве вы не видите?..

— Я вижу, — прорычал он. И его руки начали движение. — Я вижу роскошную женщину.

Его ладони скользнули вверх и сзади накрыли мою грудь, властно сжимая ее через тонкую ткань платья. Его большие пальцы нашли мои напряженные соски и потерли их. Я выгнулась назад, вжимаясь в его твердое тело, и из моего горла вырвался стон.

— Я вижу пышную, сводящую с ума грудь, — продолжал он шептать, не прекращая своих ласк. — Я вижу женственный, мягкий животик, который хочется целовать.

Его рука скользнула с моей груди вниз, по ребрам, к животу, опустилась еще ниже, почти к самому лону, и накрыла горячей ладонью, прижимая.

— Я вижу округлые, идеальные бедра, созданные для мужских рук.

Обе его руки легли на мои бедра, сжимая их, оглаживая.

— Все это вызывает только мужское восхищение и… — он сделал паузу, и в следующее мгновение с силой прижал мои бедра к себе, так что я всем телом ощутила его каменную, горячую эрекцию сквозь ткань платья и брюк. — … И ЖЕЛАНИЕ!

Я громко застонала, запрокинув голову ему на плечо. Мое тело билось в агонии от стыда, боли и запредельного, невыносимого наслаждения. Калеб держал меня крепко, не давая вырваться, впечатывая в себя, в свое желание.

— Теперь ты меня понимаешь?

Рабочий день катился по накатанной колее: отчеты, сверка графиков, переговоры с диспетчерами.

Мой мозг работал в автоматическом режиме, выдавая четкие команды и решения. Но мысли… мысли были не здесь. Они снова и снова возвращались в прошлой вечер, в вагон-ресторан.

Она в этом розовом платье. Боже.

Я думал, что синее на этой женщине было верхом совершенства, но я ошибался. Розовый цвет на ее коже, на фоне ее темных волос, выглядел как вызов. Как обещание. А ее слезы…

Когда тот ублюдок бросил ей в лицо это мерзкое слово, я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я увидел не просто унижение женщины. Я увидел, как в ее глазах на мгновение погас тот огонек, который я так отчаянно пытался разжечь.

И в этот миг я готов был свернуть тому уроду шею.

А потом, в ее купе… ее стон, когда мои руки коснулись ее тела. Аника выгнулась в моих руках, такая податливая, такая горячая, такая отзывчивая.

Мне стоило нечеловеческих усилий, чтобы разжать пальцы, отступить и уйти. Какое-то внутреннее чутье, инстинкт, подсказывало, что с этой женщиной нельзя торопиться. Нельзя брать ее нахрапом, как я привык решать проблемы.

С ней все должно быть иначе. Мне и самому нравился этот медленный, тягучий танец соблазнения, где каждый взгляд, каждое касание имело вес.

Я остановился, глядя в темное окно вагона на проносящиеся мимо огни. Что я вообще делаю? Чего я хочу от всего этого? Просто интрижка на один рейс? Взаимное развлечение, чтобы скрасить одиночество? Или?..

Все вопросы и сомнения испарились в одну секунду, когда глубокой ночью, совершая последний обход, я проходил мимо ее купе. Дверь была приоткрыта. И изнутри доносился тихий, сдавленный плач.

Все внутри меня оборвалось. Будто из груди вырвали сердце.

Первым инстинктивным желанием было ворваться внутрь, прижать Анику к себе, защитить от всего мира, от той боли, что заставляла ее так горько плакать. Я уже взялся за ручку двери, но замер, услышав ее голос, срывающийся, надломленный. Аника говорила по телефону.

— Кир, я думала, что смогу… я правда думала… но он так на меня смотрит… А что, если все это несерьезно? Если он просто развлекается со мной, как… как Денис? Мы же с ним вместе были четыре года, я даже подумать не могла, что он на самом деле так обо мне думает. Вот твой отец на меня так смотрит… а я… — ее голос сорвался на всхлип, — а я все равно слышу в голове голос Дениса, который говорит, что я жирная и никому не нужная…

Каждое ее слово было ударом раскаленного железа по моей душе. Я стоял в темном коридоре, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость. Холодная, черная, первобытная ярость поднялась из самых глубин моего существа.

Дикая злость на этого ублюдка Дениса, которого я никогда не видел, но уже ненавидел всем сердцем. Злость на себя, за то, что моя игра, мое соблазнение, причиняли ей такую боль, будили ее старых демонов.

Игра окончена.

То, что начиналось как развлечение, как способ разогнать скуку, как искренний интерес, стало теперь моей миссией. Моей личной битвой.

Я больше не буду подыгрывать. Стану ее защитником. Я выжгу из ее головы голос бывшего. Я докажу ей, что она — самая прекрасная и желанная женщина на свете.

И что мне, Калебу Морозову, она, Аника, нужна именно такой. Со всеми ее изгибами, со всеми ее страхами. Все мои вопросы о «серьезности» отпали в тот миг, когда я почувствовал, как в груди образовался камень от ее слез.

На следующее утро я сам сварил кофе. Не был уверен, что она его любит, но по мне — так это был отличный предлог.

Я вошел в ее купе без стука. Аника спала, и из-под одеяла торчала лишь макушка с растрепанными темными волосами. Картина была настолько трогательной, что у меня перехватило дыхание.

Я тихо подошел и опустился на край ее койки, поставив чашку на столик. От моего движения Аника зашевелилась, и из-под одеяла показалось сонное, опухшее от слез лицо. Она непонимающе моргнула, фокусируя на мне взгляд.

— Что… что вы тут делаете? — ее голос был сонным и хриплым.

— Разве не видно, Аника? — я позволил себе легкую улыбку. — Я принес вам кофе.

Она медленно села, вся красная от смущения, инстинктивно прижимая одеяло к своей объемной груди. И только тут я понял свою ошибку.

На ней была лишь тонкая шелковая бежевая маечка на бретельках с таким глубоким вырезом, что мое сердце пропустило удар. Ее гладкие, округлые плечи были обнажены. Она потянулась за чашкой, и одеяло соскользнуло, открывая вид на ее ноги.

Длинные, с соблазнительными изгибами бедер. Я едва не застонал, осознав, что на ней, кроме этой маечки, лишь крошечные белые атласные шортики, едва прикрывающие ее упругие ягодицы.

— Спасибо… — пробормотала она, делая глоток. — Калеб? Вы… вы меня слышите?

Я не слышал. Я смотрел. И да, бесстыдно тонул при виде ее обнаженной кожи, при виде изгиба ее шеи, в ложбинке между грудей, которая была так близко. Весь мой план, вся моя забота и нежность рушились под натиском животного желания.

— Калеб? — повторила Аника громче.

Я тряхнул головой, возвращаясь в реальность.

Но… сорвался.

В одно мгновение я забрал у нее чашку, поставил ее на стол, а в следующее — уже обхватил ее за талию и повалил обратно на постель.

Аника ахнула, когда я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы. Мое колено властно втиснулось между ее бедер, разводя их.

— Слышу, — прорычал я, глядя в ее испуганные, широко распахнутые глаза. — Слышу, Аника. И вижу. И это сводит меня с ума. Ты хоть представляешь, как тяжело просто смотреть на тебя? Как мне хочется касаться тебя… вот так…

Я провел тыльной стороной ладони по ее щеке, шее, вниз, к ключице. Ее кожа была как бархат.

— … И вот так…

Моя вторая рука легла на ее бедро, медленно поползла вверх по атласной ткани шортиков, к самой границе, где начиналась нежная кожа.