Все они были одинаковыми — выверенные жесты, томные вздохи и плохо скрываемое желание зацепиться за «статусного, одинокого мужчину». Меня от них тошнило. Я вежливо улыбался, пил кофе и чай и забывал их имена через пять минут.

Но это… это было другое.

Я бросил рубашку в корзину и принялся надевать свежую, чистую. Которых у меня было куча, конечно. Я солгал Анике.

Аника. Я помнил ее нескладной девушкой двадцати лет, вечно прячущейся за спиной моей дочери. А сегодня утром в коридоре я увидел не девочку. Передо мной стояла женщина.

И, черт возьми, какая женщина!

Память услужливо подбросила картинку: ее испуганные, огромные глаза цвета горького шоколада, в которых плескался отчаянный азарт. Румянец, заливший ее щеки. И тело… Господи, ее тело. Она изменилась.

Повзрослела, налилась, как сочный летний плод. Там, где у навязанных мне Кирой пассий были острые углы, у Аники были плавные, соблазнительные линии.

Высокая, пышная грудь, которую не мог скрыть даже мешковатый свитер. Округлые, крепкие бедра. Мягкий, женственный живот.

«Кровь с молоком», — как говорила моя бабушка о настоящей, здоровой женской красоте. Денис, ее бывший, о котором мне в красках рассказывала Кира, очевидно, был полным идиотом, раз упустил ее.

Я застегнул последнюю пуговицу и поймал свое отражение в зеркале. С удивлением почувствовал, как в груди просыпается давно забытый азарт. Охотничий инстинкт.

Эта нелепая, подстроенная сцена с кофе не вызвала раздражения. Наоборот. Она меня взбодрила лучше, чем двойной эспрессо.

Игра, значит? Что ж. Давно я не добивался женщины, мама Киры была последней. Кто же знал, что она любит через чур обильное мужское внимание.

После обеда работа закрутила меня с головой. Доклады, сверка маршрутных листов, селекторная связь с диспетчером — рутина, которая составляла девяносто процентов моей жизни

Поезд — это гигантский, сложный механизм, и я был его сердцем, отвечающим за бесперебойную работу каждой детали.

Выйдя на минуту из рабочего отсека, чтобы размять ноги, я прислонился плечом к стене в начале коридора и почти сразу же увидел ее.

Аника стояла у двери моего купе.

Она была в клетчатой твидовой юбке чуть выше колена и простой белой блузке. Этот наряд должен был выглядеть скромно, почти по-учительски, но на ней он производил совершенно обратный эффект.

Юбка идеально обрисовывала крутую линию ее бедер, а тонкая ткань блузки соблазнительно обтягивала ее роскошный бюст при каждом вдохе.

Она топталась на месте, явно не решаясь постучать. Подняла руку, замерла в сантиметре от двери и тут же испуганно отдернула, словно боясь обжечься. Потом тряхнула головой, что-то прошептала себе под нос и снова замерла в нерешительности.

Эта ее нервозность, эта смесь робости и взрослой женственности была обезоруживающей. Она была настоящей. Живой. И отчаянно привлекательной.

Я почувствовал, как кровь в жилах становится гуще, а внизу живота зарождается тяжелый, требовательный жар. Реакция была настолько неожиданной и сильной, что на мгновение я растерялся. Давно я не чувствовал ничего подобного.

Больше я не мог просто стоять и смотреть.

Я оттолкнулся от стены и бесшумно, как я умел, направился по ковровой дорожке к ней.

Аника была так поглощена своими сомнениями, что не услышала моего приближения. Я остановился за ее спиной, когда она в очередной раз подняла руку для стука.

— Искали меня, Аника?

Она вздрогнула всем телом, как испуганная птица, и резко обернулась. Ее глаза распахнулись от неожиданности, она отшатнулась назад, и каблук ее сапожек поехал по дорожке.

Моя рука молниеносно легла ей на талию, притягивая к себе и не давая упасть.

Она уперлась ладонями в мою грудь, и я ощутил их жар даже сквозь ткань рубашки. Мои пальцы сжались на ее талии, чувствуя под тонкой блузкой упругое, теплое тело.

Она была такой… мягкой. Идеально помещалась в моих руках. Аника тяжело дышала, а ее губы приоткрылись от изумления. Я опустил взгляд на ее рот, потом снова посмотрел в ее шоколадные глаза.

— Я… я за книгой, — наконец выдохнула она, не отнимая рук от моей груди. — Кира сказала… у вас есть книги… что-нибудь почитать…

Я чуть ослабил хватку, но не убрал руку, вместо этого позволив себе большим пальцем едва ощутимо провести по ее ребрам. Она вздрогнула снова.

— Есть, — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Целое отделение шкафа выделил.

В этот момент моя рация, висевшая на поясе, ожила резким треском.

— Второй, первому, прием.

Я мысленно выругался.

Нажал на кнопку, не отводя взгляда от раскрасневшегося лица Аники. Моя вторая, профессиональная сущность мгновенно взяла верх. Голос стал жестким и четким.

— Первый на связи.

— Калеб Владимирович, проблема в седьмом вагоне. Пассажир разбил окно в купе, ведет себя неадекватно. Нужна ваша помощь.

Я увидел, как изменилось лицо Аники. Изумление на нем сменилось любопытством и даже толикой восхищения, когда она услышала мой властный, не терпящий возражений тон.

— Принял. Вызовите наряд полиции на следующую станцию. Я иду, — я отпустил рацию и, наконец, убрал руку с ее талии, хотя делать этого отчаянно не хотелось. — Извините. Работа.

Я шагнул от нее, но через пару шагов остановился и бросил через плечо, снова позволяя себе немного личного:

— Книгу выберем вместе. После ужина.

Я шел по коридору, чувствуя ее взгляд в своей спине. На моем лице была маска невозмутимого начальника поезда.

Но внутри все ликовало.

«Они думают, что ведут игру? — пронеслось в голове. — Милые девочки. Они просто не знают, что я уже принял их правила. И теперь ставки в этой игре поднимаю я».

— Я выгляжу неуместно! — простонала, пытаясь удержать равновесие в узком проходе вагона-ресторана. — Кто, ну кто надевает шпильки в поезд? Я похожа на жирафа на льду!

Кира, шедшая впереди, обернулась и смерила меня испепеляющим взглядом. На ней было белый форменный костюм с юбкой, а на мне — вечернее синее, то самое, из «инструкции».

Оно было красивым, но слишком вычурным для простого ужина, а каблуки, на которых настояла подруга и лично выдала мне из своих сумасшедших запасов, казались орудием пыток.

— Ничего не хочу слышать, — прошипела она. — Мужчины сходят с ума от женских ножек на шпильках. Это аксиома. Ты сейчас выглядишь на миллион долларов, так что прекрати ныть и иди соблазняй моего отца!

— О-о-о, боже… — вырвалось у меня слишком громко, стон отчаяния и физического дискомфорта.

И именно в этот момент мужчина, сидевший за столиком у окна, к которому мы направлялись, оторвал взгляд от своего телефона.

Калеб.

Он отреагировал на мой стон, и его серые глаза впились в меня. Калеб не просто посмотрел. Он буквально раздел меня взглядом.

Медленно, с головы до ног.

Мамочки, ну что за мужчина…

Его взгляд прошелся по моим волосам, задержался на вырезе платья, скользнул по талии, бедрам, и, наконец, остановился на тех самых ногах на проклятых шпильках. На его теле не дрогнул ни один мускул, но я увидела, как в глубине его зрачков полыхнул темный огонек.

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Калеб Морозов все слышал. Он все видел.

И… кажется, ему понравилось.

Ужин проходил в тумане. Я почти не осознавала, что мы ели. Помню только его голос — низкий, бархатный, обволакивающий. Помню, как Калеб рассказывал смешные истории из рейсов, и я смеялась, забыв о своей неловкости.

Помню, как его колено «случайно» коснулось моего под столом, и по моей ноге будто прошел электрический разряд. Я отдернула ее, как ошпаренная, а мужчина лишь усмехнулся своими потрясающими губами, на которых я ненадолго зависла после этого.

Напряжение было почти осязаемым. Оно висело в воздухе, смешиваясь с ароматом еды и стуком колес.