Калеб сделал полшага ко мне, сокращая и без того ничтожное расстояние.

Я перестала дышать.

Мужчина чуть наклонил голову, и его голос, ставший тише и интимнее, ударил по моим нервам, как разряд тока.

— Надеюсь, у вас есть способ исправить эту ситуацию, Аника. — Он сделал паузу, наблюдая, как я тону в его глазах.

Его слова повисли в оглушающей тишине узкого коридора. Мой мозг отчаянно пытался найти ответ, что сказать, но все мыслительные процессы были парализованы.

Я могла лишь смотреть в его глаза и чувствовать, как по моим щекам расползается смущенный румянец.

Что Калеб имел в виду? Исправить ситуацию… Какую?

Ту, в которой я, взрослая двадцатишестилетняя женщина, выгляжу как нашкодивший подросток?

Или ту, в которой он стоит передо мной, а я готова провалиться сквозь пол вагона от смеси стыда и совершенно неуместного, дикого восторга?

— Я… я… простите, пожалуйста, Калеб… Владимирович, — язык заплетался, имя-отчество прозвучали нелепо и неуместно. — Я не хотела, честное слово, просто… Вагон… он…

Я замолчала, потому что мой лепет звучал жалко даже для моих собственных ушей.

Калеб не ответил. Просто смотрел на меня. А потом, не говоря ни слова, слегка кивнул головой в сторону своего купе, которое было в паре шагов позади него.

Это было беззвучное приглашение.

И мои ноги, будто не принадлежа мне, сами сделали шаг, потом еще один.

Дверь его купе была открыта. Я вошла внутрь, застыв посреди небольшого пространства, не зная, куда себя деть.

Калеб вошел следом и закрыл дверь. Тихий, но отчетливый щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

Мы были одни. Взаперти.

Мамочки…

Я стояла спиной к нему и не смела обернуться. Слышала его ровное дыхание за спиной. По шороху поняла, когда он снял с фуражку и положил ее на стол.

Шелест ткани — это он снимал форменный белоснежный пиджак. Я зажмурилась, но перед глазами все равно стояла картина, которая я никогда не видела лично: обнаженные широкие плечи, сильные руки…

Но вот, Калеб обошел меня и встал лицом к лицу, у зеркала, висевшего на стене. Теперь я была вынуждена смотреть на него. И он это знал.

Медленно, не отводя от моего отражения в зеркале своих пронзительных глаз, он поднес руки к вороту испачканной рубашки. Его пальцы были длинными, уверенными. Они легко справились с верхней пуговицей, потом со второй. Движения были неторопливыми, почти ленивыми, и от этой медлительности у меня перехватило дыхание.

Он… Он делал это специально!

Калеб видел в зеркале мои расширенные зрачки, видел, как я закусила губу, как судорожно сглотнула. И это придавало ему будто бы еще большей уверенности.

Третья пуговица. Рубашка начала расходиться, открывая вид на полоску загорелой кожи у основания шеи. Я увидела его ключицы — резкие, мужские.

Увидела, как под кожей перекатываются мышцы, когда он двинул плечом. Мой взгляд невольно скользнул ниже.

Четвертая пуговица. На его груди показались темные волосы — не густые, но создающие невероятно волнующий контраст с белой тканью.

Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, к ушам, к кончикам пальцев. Внизу живота зародился тяжелый, тягучий жар.

Я пялилась. Пялилась как нимфоманка!

Бесстыдно, голодно, как не позволяла себе смотреть ни на одного мужчину в своей жизни.

Пятая пуговица. Он расстегнул рубашку до середины живота. Я увидела рельеф его пресса — не кубики бодибилдера, а плоские, твердые мышцы мужчины, который находится в прекрасной физической форме.

Узкая дорожка волос терялась где-то ниже, под пряжкой ремня. Моя фантазия была достаточно разогрета всем этим… действием, чтобы представить, что могут скрывать под собой эти белоснежные брюки.

Сглотнула.

Ой, мама…

Я заставила себя поднять глаза, боясь, что он заметит направление моего взгляда, но тут же поняла свою ошибку.

Он все видел. В его глазах, смотрящих на меня из зеркала, плескалось темное, хищное пламя.

— Как поживает ваш жених, Аника? — его голос прозвучал неожиданно спокойно, даже буднично, и этот контраст с происходящим взорвал мой мозг.

— Что? — переспросила я, чувствуя, как язык словно прилип к нёбу.

— Ваш жених, — повторил он медленно, расстегивая манжет на одном запястье. — Кира говорила, вы собирались пожениться.

Жених. Денис.

Его образ на мгновение возник в моей памяти — самодовольный, вечно критикующий. Он испарился, как дым, перед лицом этого мужчины, который стоял сейчас передо мной, полуобнаженный, и одним своим видом стирал все мое прошлое.

— Мы… — я сглотнула, пытаясь оторвать взгляд от его сильных предплечий, от вен, проступавших на руках. — Мы расстались. Помолвка разорвана. Я одна.

Последние два слова я произнесла почти шепотом.

И в этот момент Калеб замер.

Его руки, уже было потянувшиеся ко второму манжету, застыли в воздухе. Ирония и хищный блеск в его глазах исчезли.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня уже не через зеркало, а прямо. Его взгляд стал другим. Более глубоким, серьезным. Словно только что мужчина получил ответ на самый важный вопрос.

Он стянул с себя рубашку одним плавным движением.

— У меня видеосовещание через полчаса, — сказал он уже другим, более ровным тоном, возвращаясь в роль начальника. — А это моя единственная чистая рубашка. Была. Помогите мне, пожалуйста. Застирайте пятно, пока я буду в душе. Я понимаю, что вы не обязаны это делать, но сам я стираю хуже некуда. Буду вам благодарен.

Он взял в одну руку скомканную рубашку, и протянул ладонь ко мне. Приглашающую. Я смотрела на эту широкую, сильную ладонь и не могла сдвинуться с места. Все мое тело превратилось в один натянутый нерв.

Калеб тихо рассмеялся, заметив мое оцепенение.

— Аника, — его голос снова стал низким и бархатным, — вам нужно подойти ко мне, чтобы взять рубашку.

Ноги стали ватными, но я заставила себя сделать шаг. Потом еще один.

Я подошла почти вплотную, чувствуя жар, исходящий от его обнаженного торса. Протянула дрожащую руку и взялась за ткань. Наши пальцы соприкоснулись. Его кожа была горячей.

Я уже собиралась отступить, но он не отпустил ткань. Пальцы его свободной руки сомкнулись вокруг моей ладони, перехватывая ее.

Он поднес мою руку к своим губам и легко, почти невесомо коснулся губами моего запястья. Я вздрогнула от этого прикосновения, от колкости бороды, царапнувшей мою кожу.

— Спасибо за помощь, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза.

А потом он отпустил мою руку, оставив в ней рубашку, и, развернувшись, проскользнул мимо меня к небольшой двери в углу купе, ведущей в душ.

В тесном пространстве его плечо на мгновение коснулось моего, посылая по телу последнюю, самую мощную волну жара.

Дверь за ним закрылась, и я осталась одна, в его купе, с его рубашкой в руках и с поцелуем, горящим на моей руке.

Я стоял посреди своего купе, держа в руках влажную, пахнущую дешевым мылом рубашку. Когда я вышел из душа, девушки уже и след простыл.

Только вот это — оставленное на моем столе доказательство ее недавнего присутствия.

Я усмехнулся, глядя на темное, но уже почти отстиранное пятно. Милая, милая девочка Аника.

Такая же бесхитростная и прямолинейная, как и моя дочь. Но гораздо более неуверенная.

Я узнал почерк Киры в ту же секунду, как горячий кофе впитался в ткань.

Этот цирк был слишком очевидным. Слишком наивным.

За последние восемь лет, с тех пор как ушла жена, моя дочь с упорством, достойным лучшего применения, пыталась устроить мою личную жизнь.

Кого только не было на ее импровизированных «смотринах».

Учительница из колледжа с вечно распахнутыми глазами и дрожащими руками.

Фитнес-тренер с железными мышцами и пустым, скучающим взглядом.