— Андрей... Господи... Как ты нас напугал...

— Ерунда... — прошептал он хрипло. — Споткнулся на вираже... Ноги... не чувствую ног...

Его голос сорвался. В глазах отца я впервые в жизни увидела страх — животный, первобытный ужас человека перед потерей контроля над собственным телом.

Дедушка подошёл к кровати и положил руку ему на плечо — единственное место, где не было проводов.

— Держись, сынок. Ты боец. Мы тебя вытащим отсюда быстрее, чем ты думаешь. Я уже распорядился готовить палату в нашей клинике в Москве. Там лучшее оборудование для нейрореабилитации.

Папа прикрыл глаза:

— Спасибо... папа...

В палату вошли медсёстры со шприцами.

— Мсье Андре? Пора готовиться к операции.

Его увезли через пять минут. Мы остались стоять посреди стерильно-белой палаты, слушая писк мониторов удаляющейся каталки.

***

Операция длилась шесть часов. Врач вышел к нам из операционной с непроницаемым лицом хирурга после тяжёлого вмешательства.

— Операция прошла успешно. Мы смогли устранить компрессию и зафиксировать позвонки. Теперь всё зависит от способности организма к восстановлению и от интенсивной реабилитации .

Мы забрали его через сутки специальным медицинским бортом нашей клиники («Клиника Позвоночника», принадлежащая холдингу отца). Полёт домой был похож на кошмарный сон: папа лежал на специальной медицинской кушетке внутри самолёта-реанимобиля, подключённый к аппарату искусственной вентиляции лёгких и системам мониторинга. Рядом с ним неотлучно дежурил врач-реаниматолог.

Когда самолёт приземлился во Внуково-3 уже поздно вечером 3 января, нас ждал кортеж из трёх машин скорой помощи класса «С» (реанимобили). Папу перегрузили так быстро и профессионально, что мы едва успели попрощаться с ним взглядом через стекло машины перед тем, как она с мигалками сорвалась с места и умчалась в сторону клиники.

Мы ехали следом на нашем внедорожнике в полной тишине. За окном проносились заснеженные поля Подмосковья, но праздничного настроения не было и в помине. Дом встретил нас тёмными окнами и гулкой пустотой.

Я поднялась в свою комнату и упала на кровать лицом в подушку. Запах хвои от ёлки внизу теперь казался мне запахом больницы — стерильным и безжизненным.

Всё изменилось за одни сутки. Мир рухнул из-за одного неверного поворота на горном склоне.

А я лежала одна в темноте своей комнаты и думала о том, как хрупка человеческая жизнь и как быстро праздник может превратиться в борьбу за выживание .

София

Мир сузился до размеров одной палаты. Это была не просто комната, а высокотехнологичный кокон, отделяющий нас от реальности. Стены выкрашены в безжизненно-бежевый цвет, который в современных клиниках почему-то называют «успокаивающим». Воздух здесь был другим — стерильным, пахнущим озоном от кварцевых ламп и чем-то едва уловимым, химическим, что ассоциировалось только с отчаянием. Это был запах надежды, смешанной с антисептиком.

Первые сутки прошли в каком-то лихорадочном бреду организационных хлопот. Нас встретили, разместили в гостевом корпусе при клинике — месте, где родственники пациентов пытаются сохранить видимость нормальной жизни, пока их мир рушится. Я не смогла находиться дома, как мама, поэтому приехала в клинику и теперь сидела в кресле у панорамного окна гостевой комнаты, глядя на заснеженный лес. Снег здесь был не таким праздничным, как в Альпах. Он казался грязным, серым, тяжёлым. Внизу, у главного корпуса, постоянно мигали синие и красные огни подъезжающих и уезжающих машин скорой помощи. Каждый раз, когда я слышала сирену, сердце пропускало удар.

Дедушка взял на себя всю «внешнюю» коммуникацию. Он превратился в центр управления полётами: бесконечные звонки, переговоры с врачами (которые говорили на латыни и медицинском жаргоне так быстро, что я едва успевала понимать суть). Бабушка Ангелина пыталась создать подобие домашнего уюта — приносила термосы с чаем, заставляла нас есть, хотя еда казалась мне картонной. Моя всегда спокойная и уверенная в себе мама стала нервной и рассеянной.

А я... я просто пыталась понять,как мой сильный и ловкий папа попал в такую ситуацию и как жить с этим.

***

— Софи! — голос бабушки раздался в коридоре — Зайди пожалуйста!

Я бросила книгу,которую пыталась читать и побежала в палату к отцу.

Палата была залита холодным светом дневных ламп. Папа лежал под капельницей. К его телу тянулись провода от мониторов, которые пищали с монотонной настойчивостью. Но самым страшным был не вид аппаратуры. Самым страшным был цвет его кожи. Она приобрела какой-то землистый, желтовато-серый оттенок.

Рядом с кроватью стоял дедушка и лечащий врач — высокий мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и глубокими складками у рта.

— мы получили результаты последних анализов, — начал он без предисловий. Его голос был профессионально спокоен, но я видела, как побелели костяшки пальцев на папиной руке. — Ситуация осложнилась.

Бабушка побледнела так сильно, что я испугалась, что она сейчас упадёт в обморок.

— Что значит «осложнилась»?

— У него развилась пневмония на фоне переохлаждения и травмы грудной клетки. Это ожидаемо при таких условиях эвакуации и длительном пребывании на холоде до оказания помощи.

— Пневмония? — переспросила я тупо. Слово казалось слишком простым для того ужаса, который творился вокруг.

Врач кивнул и переключил внимание на монитор.

— Но это не всё. Мы видим признаки системной воспалительной реакции. Лейкоциты зашкаливают, прокальцитонин высокий. Мы подозреваем присоединение бактериальной инфекции. Возможно, сепсис.

Слово «сепсис» упало в тишину палаты как камень в воду. Бабушка закрыла рот рукой, подавляя всхлип.

— Доктор... вы же... вы же его вылечите? У вас же есть антибиотики? Самые сильные?

Врач посмотрел на неё с сочувствием, которое было страшнее любого приговора.

— Мы делаем всё возможное. Мы уже начали терапию карбапенемами широкого спектра действия. Это самые мощные препараты из тех, что у нас есть. Но... организм ослаблен травмой и переохлаждением. Иммунитет не справляется.

В этот момент папа открыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным.

— Софи... — прошептал он едва слышно. — Не плачь... Всё будет... окей...

— Так! — голос дедушки прозвучал как выстрел хлыста. Бабушка вздрогнула и подняла заплаканное лицо. — Хватит истерик! Это не помогает Андрею и действует на нервы врачам. Он повернулся к лечащему врачу:

— Я хочу видеть полную картину. Без купюр. Что именно происходит? Почему организм не реагирует на антибиотики?

Врач вздохнул и жестом пригласил нас выйти в коридор для приватного разговора.

***

— Владимир Владимирович... Мы столкнулись с резистентностью или с тем, что очаг инфекции труднодоступен для действия препаратов из-за гематомы в области травмы таза. Гематома — это питательная среда для бактерий. Мы дренируем её хирургически сегодня вечером под контролем КТ.