На следующий день.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пыльную улицу в тёплые оранжевые тона. Алевтина сидела на крыльце, перебирая в памяти события последних недель. Тишину нарушил звук приближающегося трактора. Она сразу узнала этот натужный, хриплый гул — так работал старенький«Беларусь»Витьки. Он остановил трактор у их калитки, заглушил мотор, который ещё пару раз чихнул и затих. Витька спрыгнул с высокой ступеньки, вытирая руки промасленной тряпкой. На нём была выцветшая клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами, открывавшими сильные, загорелые руки в мелких царапинах и машинном масле. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было сосредоточенным и немного напряжённым. Светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Он подошёл к забору, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Аль... это... слышь, — начал он, не глядя ей в глаза и ковыряя носком тяжёлого ботинка сухую землю. — Сегодня в клубе танцы будут. Магнитофон новый привезли, говорят. Пойдёшь?

Алевтина подняла на него взгляд. Она видела его искреннее волнение, его желание сделать для неё что-то хорошее, простое и понятное ему. Но внутри у неё всё сжималось от тоски. Она вспомнила московские проспекты, где неслись дорогие автомобили, запах Андрея и нежность его ласковых рук...

— Вить... — тихо сказала она, и в её голосе не было ни капли кокетства. — Я не знаю. Что-то не хочется.

Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула обида.

— Да ладно тебе. Чего дома-то сидеть? Посидим, потанцуем. Я ж не просто так... Я ж тебе вчера предложение сделал. А это... ну, это так, чтобы ты не думала, что я только про хозяйство.

Алевтина вздохнула. Его прямота и простота сейчас казались ей невыносимой грубостью.

— Вить, ты хороший парень, правда, — начала она осторожно. — Но танцы в клубе... это не то. Это всё... как из другой жизни.

— А какая тебе жизнь нужна? — он нахмурился, и его простое лицо стало почти сердитым. — Ты думаешь, я не вижу, как ты нос воротишь? Думаешь, я не понимаю? Ты всё о своей Москве мечтаешь. А тут что? Трактор вонючий да грязь? Так я тебе не эти... как их... из телевизора. Я тебе реальную жизнь предлагаю.

Его слова били наотмашь своей правдивостью. Он был честен до мозга костей, и именно эта честность делала пропасть между ними непреодолимой. Алевтина вдруг с пронзительной ясностью поняла, что скучает даже не по Москве, а тем возможностям для роста,что она дает.

— Вить, дело не в том, что ты тракторист, — она покачала головой. — Дело в том... что мы с тобой хотим разного. Ты хочешь дом и детей прямо сейчас. А я... я даже не знаю, чего я хочу теперь.

Он молча смотрел на неё несколько секунд, переваривая услышанное. Потом сплюнул в пыль и глухо сказал:

— Ладно. Понял я всё. Ты всё равно ко мне придёшь, когда твой городской фраер про тебя забудет. Он развернулся и пошёл к своему трактору, оставив Алевтину одну на крыльце. Его тяжёлые шаги по сухой земле звучали как приговор её прошлому и будущему одновременно. Она смотрела ему вслед и чувствовала себя запертой в клетке, ключ от которой был потерян где-то на шумных московских улицах.

Вечером она долго сидела на крыльце, глядя на темнеющее небо. В голове билась одна-единственная мысль:«Я не могу здесь остаться. Я не для этого столько трудилась».

Июль в деревне — это время, когда воздух густеет от запахов разнотравья, горячей земли и созревающих овощей. Дни стояли длинные, солнечные, наполненные монотонным стрекотом кузнечиков и далёким гулом техники с полей. На огородах зрели огурцы и помидоры, их листья уже начинали желтеть по краям от зноя. На грядках, словно зелёные солдатики, выстроилась морковь. В садах ветви яблонь клонились к земле под тяжестью плодов, и сладкий аромат спелых фруктов смешивался с запахом свежескошенной травы, который ветер разносил по всей деревне. Это была пора тяжёлой, но привычной работы: бесконечной прополки, полива из лейки и сбора урожая, который потом нужно было закатывать в банки на зиму. Именно в эту атмосферу Алевтина вернулась из Москвы. Мечта о вузе и столичной квартире словно отодвинулась на задний план, уступив место привычной деревенской суете. Она помогала матери, но всё валилось из рук. Мысли о будущем и о ребёнке не давали покоя.

Однажды вечером, когда дневная жара спала, они сидели на крыльце. Анна Петровна штопала старый носок, а Алевтина молча смотрела на темнеющее небо.

— Мам... — тихо начала Алевтина, теребя край платья. — Я решила.

Мать отложила шитьё и внимательно посмотрела на дочь. В её глазах читалась тревога и безграничная любовь.

— Что ты надумала, дочка? — голос её был мягким, но в нём слышалась сталь.

— Я поеду в Москву. К первому сентября. Буду искать Андрея.

Анна Петровна тяжело вздохнула.

— Ох, Алевтинка... Ты же понимаешь, что это непросто? Город чужой, отец ребёнка... Может, он и знать тебя не хочет теперь. А тут Витька... Он хоть и простой, но надёжный. Не бросит.

— Мам, я не могу здесь остаться, — твёрдо сказала Алевтина, глядя матери прямо в глаза. — Я не для этого столько трудилась. Я поступила в вуз. И я беременна, а не больна. Беременным учиться никто не запрещал.

Она говорила уверенно, и эта уверенность удивила даже её саму.

— Я не буду прятаться. Не буду жить по чужим правилам и выходить замуж из-за ребёнка. Я хочу дать этому малышу шанс на лучшую жизнь. И себе тоже. Мать долго молчала, глядя куда-то вдаль, на поля. — Тяжело тебе одной-то будет... — наконец произнесла она.

— Я не одна, мам. У меня есть ты. И у меня будет ребёнок. А Витька... он хороший, но это не его путь и не мой.

Анна Петровна посмотрела на упрямо сжатые губы дочери и увидела в ней ту же силу характера, что когда-то привела её саму в этот дом.

— Ну что ж... — она снова взяла носок. — Тогда будем собираться. Тебе в городе много чего понадобится. И для учёбы, и для малыша. В её голосе уже не было осуждения, только спокойная решимость помочь дочери осуществить свой выбор, каким бы трудным он ни казался.

Москва

Вечерний ресторан на крыше одного из небоскрёбов Москва-Сити сиял огнями. Панорамные окна открывали захватывающий дух вид на сверкающую огнями столицу, которая раскинулась внизу, словно россыпь драгоценных камней. Здесь, в«Sky Lounge», ужинала только элита: приглушённый гул голосов, звон хрустальных бокалов и тихая, живая музыка создавали атмосферу абсолютного успеха. Андрей, безупречный в своём тёмно-синем костюме, сидел напротив Екатерины. Он смотрел на неё с восхищением, которое было почти осязаемым. Она была воплощением стиля и статуса: платье от известного дизайнера облегало её стройную фигуру, бриллианты в ушах и на шее ловили свет и рассыпали вокруг разноцветные искры. Её светлые волосы были уложены в сложную, но элегантную причёску.

— За нас, Катя, — Андрей поднял бокал с дорогим шампанским. — За наше будущее. Оно будет именно таким, каким мы его запланируем.

Екатерина улыбнулась — сдержанно, но с явным удовольствием.

— Конечно, Андрей. Мы оба знаем, чего хотим. Стабильность, признание, положение. У нас всё для этого есть.

Их разговор был похож на шахматную партию двух равных соперников, где каждый ход просчитан на десять шагов вперёд. Они говорили о его клинике, о её перспективном проекте в консалтинге, о планах купить загородный дом. Это был союз двух сильных личностей, основанный на взаимной выгоде и общем видении идеальной жизни. Внезапно свет в зале начал плавно гаснуть. Гости с любопытством зашептались. Музыка стихла. В центре зала, где секунду назад было пусто, теперь стоял метрдотель с микрофоном.

— Дамы и господа! — его голос прозвучал торжественно. — Сегодня в нашем заведении особенный вечер. Мы стали свидетелями красивой истории любви, и мы рады помочь одному из наших гостей сделать этот момент незабываемым!

Прожектор выхватил из полумрака фигуру Андрея. Он поднялся из-за стола, и Екатерина удивлённо посмотрела на него. В его руках появилась маленькая бархатная коробочка.