Спартак вошел в тронный зал упругим, тяжелым шагом. Вслед за ним боспорские гвардейцы волокли закованного в тяжелые цепи Митридата Младшего. Бывший правитель Боспора был совершенно парализован страхом; он спотыкался, путался в кандалах и скулил, оставляя на идеальном мраморном полу влажный след.

Митридат Эвпатор, восседавший на троне, оторвал взгляд от пергамента. Он бросил на своего трясущегося отпрыска такой пустой, равнодушный взгляд, словно перед ним лежала дохлая собака, выброшенная прибоем.

— Уведите эту падаль в подвалы, — небрежно бросил царь страже. — Я займусь им позже.

Когда тяжелые двери закрылись, отсекая вопли принца, в зале остались только двое.

Митридат медленно поднялся с трона. Иллюзия гостеприимного владыки мгновенно рассеялась. Царь повернулся к Спартаку, и его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал холодно и тяжело, как лязг засова:

— Плохое начало, фракиец. Если ты и впредь не будешь в точности исполнять мои приказы, наш союз никогда не станет прочным. Скорее даже совсем наоборот.

Спартак сдвинул брови, искренне не понимая.

— О чем ты, Эвпатор? — спросил он. — Я все сделал так, как ты велел. Мятеж подавлен, римляне мертвы, Боспор у твоих ног.

Митридат скривил губы.

— Не валяй дурака, варвар. Тебе это не к лицу. Я велел тебе вовсе не это. Я ясно сказал в Амасии: «Убей его и принеси мне его голову». А что сделал ты?

— Но я подумал… — начал Спартак.

— Подумал, что так будет лучше? — голос царя хлестнул, как бич. Митридат шагнул к нему. — Притащил его сюда в цепях и решил снять с себя ответственность? Захотел остаться чистеньким? Решил: пусть старый, злобный, обезумевший тиран Митридат сам прикончит свою плоть и кровь, а благородный Спартак просто постоит в стороне? Ну и кто из нас чудовище после этого, а?

Спартак выдержал этот испепеляющий взгляд.

— Не знаю, — ровно ответил он. — Твой сын еще жив. Может быть, пока что никто. Но если он умрет на плахе… может быть, мы оба станем чудовищами. И тот, кто отдаст приказ палачу, и тот, кто доставил глупца в его руки. Разве не так?

Митридат замер, а затем вдруг издал короткий, сухой, ироничный смешок.

— О, я снова слышу голос твоего превосходного афинского образования, — фыркнул царь. Но его лицо тут же вновь стало жестким, словно высеченным из камня. — Ладно. Так и быть. В этот раз я сам разберусь с изменником. Но хорошенько запомни, Спартак: это первый и последний раз, когда ты ослушиваешься моих прямых приказов. Если вздумаешь поступить так снова — можешь больше не возвращаться. Мои двери закроются для тебя навсегда, вместе с твоей жизнью.

Митридат сделал глубокий вдох и… внезапно, словно сбросив маску, расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке. От холодного гнева не осталось и следа.

— Но если не считать этого досадного недоразумения, Спартак, ты справился отлично! — воскликнул он, хлопая опешившего фракийца по закованному в броню плечу. — Просто превосходно! Знаешь, я и так в тебя верил — иначе бы и не согласился с тобой дружить и тратить на тебя время. Но то, как ты это провернул… Практически в одиночку, в чужом городе, в считанные дни! Далеко пойдешь, мой мальчик. Через несколько дней отправишься обратно на Боспор и приступишь к работе над нашим главным планом. А сегодня вечером… сегодня мы будем гулять и веселиться! Закатим пир в честь твоей победы, о которой скоро услышит весь Рим!

* * * * *

Тем же вечером Синопский дворец сиял тысячами огней. Спартак, к своему глубокому раздражению, был вынужден снять привычную броню и облачиться в подаренные царем роскошные шелковые одежды, вышитые золотом. В этом наряде, с тяжелой золотой цепью на шее, фракиец чувствовал себя не воином, а каким-то разодетым придворным шутом.

Однако по дворцу уже разнесся слух: у Владыки Азии появился новый любимчик, стратег, в одиночку захвативший Боспор. И теперь каждый стремился засвидетельствовать ему свое почтение.

Спартак заставил себя взять в руки кубок и, вспоминая свое афинское образование, принялся вести светские беседы. Он очаровал посланника Парфии, расспросив о здоровье их Царя Царей и знаменитых конных лучниках. Он обменялся рукопожатием с хитрым послом Великой Армении, заверив его, что порты Боспора всегда будут рады армянским купцам. Он нашел общие темы с мрачным посланником Иудеи, обсудив военное искусство фракийских наемников.

Но чуть позже, когда вино потекло рекой, светская рутина приняла неожиданный оборот.

Спартак стоял у мраморной колонны, когда его взяли в плотное, щебечущее кольцо три юные красавицы. Все они были одеты в полупрозрачные шелка, едва скрывавшие изгибы тел. Одна — пышная, белокожая блондинка с глазами цвета морской волны. Вторая — высокая, статная златовласка с гордым профилем. Третья — миниатюрная, гибкая черноволосая смуглянка, похожая на персидскую танцовщицу.

Сначала они восхищались его военным гением. Затем, хихикая и касаясь его рук, перешли к восхищению его мускулами. Вскоре их намеки стали настолько откровенными, что даже видавший виды гладиатор слегка опешил, решительно не понимая, как отвязаться от этих прекрасных фурий.

Вдруг девушек как ветром сдуло. Они испуганно порскнули в толпу. Спартак обернулся. За его спиной стоял Митридат, довольно потирая руки.

— Хороши красавицы, а? — царь лукаво подмигнул. — Моя работа! Выбирай любую, Спартак. Можешь даже сразу двух взять, если сил хватит. Извини, трех дать не могу — политика.

Спартак нахмурился, не веря своим ушам.

— О чем ты, Эвпатор? Кто эти девушки?

Митридат театрально всплеснул руками.

— Как кто? Мои дочери, разумеется! Кровь Митридатов. Одна из них станет твоей законной женой. Или две. Такой великий царь, как ты, владыка Боспора, вполне может иметь двух жен по нашему восточному обычаю. Трех не дам, у меня тут намечается еще один альянс, с царем Каппадокии. А двух — пожалуйста! Мы теперь семья, Спартак. Для дорогого зятя мне ничего не жалко, ха-ха!

Спартак молча смотрел на него, пытаясь переварить эту новость, и едва сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос, причем истерически. Митридат был неподражаем в своем безумии. Утром он холодно обсуждал казнь собственного сына, а вечером с улыбкой заботливого отца подкладывал под наемника собственных дочерей.

Спартак понял, что перестанет уважать себя, если прямо сейчас не скажет правду.

— Я польщен, великий царь, — произнес фракиец, ставя кубок на стол. — Но у меня уже есть жена.

Митридат удивленно изогнул густую бровь.

— Вот как? И кто же эта счастливица? Я знаю ее?

Спартак посмотрел ему прямо в глаза, и его мышцы неуловимо напряглись, готовые к броску.

— Адобогиона из Галатии, — твердо и громко сказал он. — Сестра Дейотара, тетрарха толистобогиев.

Он специально уточнил титул, чтобы не осталось никаких сомнений, о ком идет речь. Про себя Спартак решил: если Митридат сейчас скажет хоть одну гнусность о том, что было между ним и принцессой в Амасии, он просто свернет старому ублюдку шею прямо здесь, посреди зала. И плевать на Рим, Боспор и последствия.

Но Митридат лишь замер на секунду, а затем вдруг запрокинул голову и добродушно, раскатисто рассмеялся.

— Клянусь Гекатой, отличный выбор, мой мальчик! — царь снова хлопнул его по плечу. — Прекрасная женщина. Не только удивительно красивая, но и чертовски умная, и смелая как львица. Поздравляю, от всей души поздравляю! Отличный политический ход. Но…

Царь понизил голос и доверительно склонился к Спартаку.

— Как я уже сказал, у такого могучего царя, как ты, вполне может быть две жены. Постарайся выбрать одну из моих девочек до своего отплытия на Боспор. Породниться со мной — это не то предложение, от которого отказываются.

Спартак уже набрал в грудь воздуха, чтобы дерзко ответить, но тут в его памяти набатом прозвучал утренний приговор: «Это первый и последний раз, когда ты ослушиваешься моих приказов».

Фракиец стиснул зубы. «До отплытия? Ладно. Я постараюсь что-нибудь придумать. Может, старик снова передумает», — решил он, почтительно поклонившись царю.