— Да, тут я маху дала. Но хорошо, что хорошо кончается. Ингвар, пошли топор вернем. Нет, я тебе его в руки больше не дам. Сама как нибудь отнесу, не надорвусь. Руку другую дай. Да выпусти ты свое сокровище рогатое, вцепился. Сказала, что слово мое крепко, значит крепко. Признал тебя двурогий — будешь хозяином значит.

В итоге на берег холодного моря поперлась шумная толпа сновидцев. Козел, которого Ингвар там же, не сходя с места, нарек Тангниостром, в честь козла, везущего колесницу Тора по небу с небесными молниями.

Предлагал второго наречь Тангрисниром в честь второго козла Тора, но щедрое предложение ребята из южных пределов вежливо отклонили. Без сопливых разберемся, как надежду Колхиды звать будут.

Ленка увязалась, просто прихватив Лизавету за край пижамы, а все остальные положили руки на плечи друг другу и шагнули на тропу. Так гуськом и ввалились.

Потом уже, вернувшись, сидели за столом все вместе в доме Лизаветиного сна, отправив хозяйку за Акимычем к бабке. Не дело это — старшого в неведении держать. Так и сидели за столом в обнимку с козлятами под неустанной заботой Прохора, что только радовался гостям. И самовар поставил, и плюшки-бараночки, вазочки с вареньем и прочие сладости. Где только взял?

Дед Василь ахал и охал, когда все вместе начали рассказывать — и про меч проклятый, и про то, как на холодном морском берегу Дато с первого же взгляда влюбился в прекрасную воительницу. Как на землю упал, увидев неземную красоту такую в доспехах. Из руки Лизы меч выхватил, на руках протянул, да одно колено встал перед разъярённой небожительницей. Ну как такого рубить красавца?

— Нет, главное, откуда только слова взялись у вилорогого. Тут звука лишнего не дождешься, а там прям стихами трещал, как заведенный. «Светлоокая, звездорожденная, глаз твоих сапфиры сияют в первозданном мраке». Да мне Мишка таких даже близко слов ни разу не говорил, а тут на трехтомник хватит, честное слово. Я такого бабс-укротителя первый раз видела. Нет, Лиз, ну ты видала, как у нее шлем на затылок полез от такой встречи? Она-то, поди, биться с нами собралась, а тут такой мачо. И снизу волосат и сверху огонь. Давай уже как-нибудь поможем этим влюбленным? Ну пожалуйста, придумай чего-нибудь! Может, украдем ее потихоньку? Пусть баранчиков своих разводят. Плодятся и размножаются. Там такие нагрудники — стадо можно выкормить.

— Лен, хорош трещать, как сорока. Голова уже от тебя пухнет. Вы с Прохором наварили сбитня, как просила? Народ умотался за ночь. Завтра глаз не продерут, а у нас дел невпроворот. Пошли уже в зал, заждались все. Ушли на минутку, а застряли тут, языками зацепились. Да не дергайся ты. Все у них хорошо будет. Видела ельник молодой на берегу? Вот это от нашей шишечки волшебной он и пророс. Если Дато не дурак будет, то и от второй такой шишки не откажется. Будет бегать к своей терминаторше через лесок, глядишь, копыта не сотрет. Все, тарелки взяла и пошла вперед, я за тобой сейчас приду. Мне на минутку надо. Прикрой, короче.

Лиза выскользнула из кухни на задний двор. Возвращаться в общий гвалт, что устроила ее команда в доме, не хотелось. Милка еще раньше сбежала. Как вернулись из мира северного бога, так детей на новых хозяев оставила и бочком, бочком в дальнюю калитку.

Лиза туда же намылилась. За калиткой шумел ельник в полный человеческий рост. Чуть подальше от дороги раскинулся молодой дубок. Трава вокруг него была вырвана или просто не росла, зато бежал маленький родник по камушкам, аккуратно выложенным вдоль русла. Привалившись к стволу, дремал Лексей Борович, сидя на заботливо подставленном из земли корне.

Лизавета тихонько присела рядом на корточки, решив не будить лешего. Найдется время и поговорить, и травок попросить. Перводрево вытянуло любопытный корешок, потрогало сновидицу за босую ногу, и вдруг из земли вылез новый отросток, покрытый чешуйчатой корой, и изогнулся скамеечкой, видно предлагая с комфортом скоротать ночь.

— Ты ж мой хороший, — погладила по стволу приятеля. — Рада, что у тебя все хорошо. Может, у Милки молочка попросить для тебя?

С кроны сорвался небольшой дубовый листик и, планируя, опустился на раскрытую ладонь.

— Дорогой тебе подарок достался. С таким билетом хоть на небеса, хоть за реку Смородину попасть можно и домой вернуться беспрепятственно. Береги, Лизавета, листок. От самой сердцевины дубок наш тебе отдал свою частичку, сил не пожалел. Давно сидишь, что ль, девонька? Чего ж не разбудила? Я тебе всегда рад — и во сне, и наяву. В лес-то никак не соберешься? Дел много? Я-то тебе подарочков бы приготовил. Сморчки, считай, закончились, но полянку приберег для гостьи дорогой.

— Мне, Лексей Борович, все некогда. Обещалась, да никак не дойду. Если только с гостями своими. Заодно сам посмотришь, кого Милкины дети в хозяева выбрали.

— Да, доложили уже белобокие. Хорошие мужики. Должны справиться. Характер-то у малых уж больно крут. Веди в лес, коли не забоятся. Посмотрим, чего стоят, хотя коли выбрали козлы, то и я перечить не стану.

— Я вот чего посоветоваться пришла. Шишка твоя, что в лес меня привела, тут нечаянно в другом совсем мире оказалась. На побережье северном, где хозяином Один, с Валькириями своими. Понимаешь, я растерялась тогда и запулила в эту железную бабу шишкой. А забрать не забрала. Она и проросла там. Ельник, как у нас. Правильно я понимаю, что теперь через лес можно в тот ельник попасть?

— Верно думаешь, Лизавета. Эти елочки твой да мой сны соединяют, а ежели в другом сне прорастут, то и новый на иголочки свои навяжут.

— Значит, угадала я. Тогда вопрос еще один. Если ты будешь не против, то я шишку одному хорошему человеку дам, пусть у себя посадит. Ну как человек, наяву вроде облик человеческий, а тут баран бараном. Любовь у них случилась там с первого взгляда и, похоже, на всю жизнь. Жалко ребятам сердца разбивать. Видел бы ты, как они прощались. Прям слезы на глазах, понимаешь?

— Отчего ж не понять. Это дар великий — любовь. Кто отравы той выпьет, тот от другого источника уже сыт не будет. Отчего ж не помочь, коли всех дел — шишку кинуть. Только гляди, Лиза, твоя рука должна новый лес посадить. Тогда они через тебя друг к другу ходить будут. Ельник-то в твоем сне растет. Вот и пусть прорастают друг в друга. Мир — он, Лизанька, крепче становится, ежели сны друг за друга держатся, про людей я и подавно молчу. Вы ж, получается, даже не в сон Ингвара попали, а в тот сон, где боги спят. Мало кому снятся-то жители Ирия. Ну так дурачок, видать, давненько поклонялся Северному деду, вот тот и обратил внимание на жреца своего из последних. Деву отправил. Только от такого внимания кому и польза во вред. Традиции-то разные, лет пять по сто назад была бы это честь великая для воина — муки тяжкие принять во славу бога своего. Берсерком бы стал, в яви удержу б не знал да ран не чуял. А тут, говоришь, в больничку чуть не загремел в помрачении рассудка. Божки-то старые силы свои в Яви растеряли вместе с паствой, вот и осталось по снам мыкаться. Времена тутошние, а привычки тамошние остались. Так-то. Но сторожись, Лизавета, это они наяву ничего не стоят, а во снах еще ого-го. Как говорится, не верь, не проси и не обещай, а все остальное ты в своем праве. Ты тут сама себе хозяйка.

— Вот и я так думаю. Просить точно не буду. Сама дам, если захочу, а не захочу — и обойдутся. Нам таких богов кровожадных не надо, а девчонка она вроде ничего оказалась, нормальная.

— Вот и верно мыслишь. Я бы вот тоже дал, да не берут. Чего за травками Прохора своего не присылаешь? Поди рецептов накопила ужо. Ему и делов — только до калитки дойти да сказать, чего надобно. Домовой — он и во дворе хозяин, так что до калитки сам дойти сможет. Нечего сновидицу гонять, аки челнок по станку ткацкому. Сам пусть свои кухонные дела ведет. У тебя, Лизавета, дела такие вертятся, что не до того скоро будет.

— Да и сама вижу, что надо немножко других нагружать, а то не успеваю ничего.

— Вот и умница. Ну иди, иди, внученька. Твои, поди, заждались. Скоро искать пойдут. А тут место заповедное, нечего пока иным наш дубок видеть. Мал он еще, себя защитить не сможет покась.