Обо всем, что было дальше, скажем совсем коротко, взяв за образец упомянутый выше протокол.

Гудков купил за полцены крепкие на вид, но уже однажды наваренные покрышки и продолжал ездить время от времени на автомобиле. Вторая договаривающаяся сторона выполняла принятые обязательства, на горючее Павел Афанасьевич не тратил ни копейки, но удовольствия от поездок получал все меньше и меньше, потому что порчи и пропажи сыпались одна за другой. Стерлись до конца овчинные чехлы, от них остались безобразные бурые ошметки. Прохудилась, будто истлела от безмерной ветхости, коричневая обивка кресел, и приходилось сидеть на выпирающих жестких пружинах, чуть прикрытых грязноватым синтетическим волосом. Сгинули неведомо куда блестящие молдинги, а вслед за ними рассыпался приемник. Не прекращались и мелкие пропажи: то умыкнут кепку Павла Афанасьевича, то унесут сумочку Марины Яковлевны. Газеты исчезали ежедневно, в перчаточницу, ничего нельзя было положить, а когда по дороге с работы растворился в воздухе с боем добытый белужий балык, Павел Афанасьевич заплакал. Он был один в машине, минуту назад промасленный сверток лежал на соседнем сиденье, и вот балыка не стало, и так все это надоело, что Гудков остановился и долго вытирал глаза платком и отсмаркивался.

На следующее утро, прибыв на работу, Павел Афанасьевич привычно подошел к большому зеркалу у гардероба и увидел, что воротничок рубашки непомерно велик. Он затянул потуже узел галстука, сделал шаг назад и осмотрел себя в зеркале с головы до ног. Костюм, еще вчера сидевший как влитой, висел мешком.

Вечером Гудков встал на весы и обнаружил трехкилограммовую потерю. На другой день он сбросил столько же. К концу недели его нельзя было узнать.

Заподозрив самое худшее, Марина Яковлевна повела его к врачу. Гудкова обследовали, но ничего страшного не нашли, разве что нервное переутомление. Пока они ездили в клинику и обратно, Марина Яковлевна похудела на килограмм, что, впрочем, ее обрадовало. А Павлу Афанасьевичу дали больничный лист.

Целыми днями Гудков валялся на диване, косясь на телевизор и раздумывая, не включить ли его. В гараж не хотелось. От забот Марины Яковлевны и хорошего питания к нему стали возвращаться силы, костюм уже застегивался с некоторым трудом. Павел Афанасьевич начал выходить на прогулки. Когда он встречал знакомых, то незаметно втягивал живот, круглившийся под пиджаком. Так, втянув живот, он прошел мимо сторожа, молча кивнул и подошел к своему боксу. Поглядел, поцокал языком, покачал головой.

Машина стояла изможденная и выпотрошенная. Он обошел ее, от заднего бампера до переднего; впрочем, передний еще раньше исчез при неясных обстоятельствах. Павел Афанасьевич горестно вздохнул, и тут в его голове всплыла фраза, даже обрывок фразы, произнесенной этим странным типом… как его… Иннокентием Генриховичем. Он сказал: «Сколько чего у одного тела отнимется…»

У него, у Гудкова, от тела отнялось. У машины тоже отнялось. От ковриков и от балыка так отнялось, что и следов на осталось. И к чему же все это присовокупилось? «Думай, Гудков, — думал Гудков. — Машина-то ездила. А бензина в ней не было. С чего же она, спрашивается, ездила? С того и ездила, что отымалось. Как педаль газа нажмешь, так и пошло-поехало. Всеобщий естественный закон, пропади он пропадом!»^[24]

В тот же день Павел Афанасьевич отогнал автомобиль в самый дальний конец Завокзальной улицы, в то место, что зовется в городе Сукино болото, и, не торгуясь, продал первому покупателю. Марина Яковлевна не упрекнула его ни словом, хотя, честно говоря, за машину даже в таком состоянии можно было взять и побольше. Но Павел Афанасьевич не желал торговаться, лишь бы поскорее сплавить машину этому, как там его по договору, — правопреемнику. Гудков не любил уже свой автомобиль и, следовательно, не был автолюбителем. Дальнейшая его судьба никому не интересна.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Дальнейшая судьба машины, принадлежавшей ранее Павлу Афанасьевичу, прослеживается с трудом. Автомобиль, которому не надо горючего, напоказ не выставляют, тем более если он ни с того ни с сего сжирает то резиновые коврики, то сумочку вашей дамы.

Поговаривают, что потрепанной машиной цвета «рубин» владел одно время публицист с безупречной репутацией, но, после того как исчез путевой блокнот, которым можно было кормиться полгода, он продал ее спортивному врачу, а тот, потеряв по пути на работу весь инструмент и дюжину коробочек с непонятными, но очень яркими таблетками, отдал ее по дешевке своему подопечному, тяжелоатлету, который стал сгонять вес, опустился на две категории и поставил дюжину мировых рекордов.

Но все это слухи. А вот что незыблемо — так это законы природы. Предупреждал же Иннокентий Генрихович — нет чтобы прислушаться. Кстати, где он сам и где второй экземпляр памятного нам договора?

Эвон, чего захотели! И первый-то экземпляр неизвестно где. Гудков клянется, что оставил его в машине под сиденьем. Должно быть, там и валяется. Кто станет шарить по полу в такой развалюхе? Разве что рубль уронят, но лично мы ни разу в машинах рублей не находили. Это крайне редкий случай.

Последний раз автомобиль Гудкова видели у клиники Института здоровой пищи. Время от времени из корпуса выходил под присмотром врача тучный гражданин, садился за руль и делал несколько кругов по двору. Помогало ему или нет, честно говоря, не знаем, но на машину жалко было смотреть. Пациенты ее не любили. Они не были автолюбителями.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

^{Кир Булычев}

Агент КФ

От агентства до космодрома было чуть больше часа езды. Космодром построили лет двенадцать назад, но дороги к нему так и не сделали.

По сторонам, уменьшаясь к окраинам и редея, тянулись полосатые дома-дыни с маленькими треугольниками окошек — будто кто-то проверял, спелые ли они. Из окон торчали длинные шесты с сохнущим бельем. Старый космофлотовский фургончик с буквами КФ на борту подпрыгивал на кочках, рыжая пыль застилала окна. Торговцы, сидевшие вдоль дороги, были рыжими, их товар тоже был рыжим.

Чистюля ПетриА задвинула окошко, стало еще жарче, но пыль все равно проникала внутрь и скрипела на зубах.

— Вы обещали вызвать мастера, чтобы починить кондиционер в фургоне, — сказал Андрей Брюс своему заместителю ВосеньУ. — Стыдно перед пассажирами.

— Пускай пришлют новый фургон, — ответил тот и сдул пыль с толстого портфеля, с которым никогда не расставался. — Наши мастера ничего не понимают в земных кондиционерах.

— Что говорят в консульстве о пропавшем археологе? — вмешалась ПетриА, чтобы переменить тему разговора.

— Увидим консула на космодроме, спросим, — сказал Андрей. — Вроде бы ничего нового.

— Все в городе знают, — вставил ВосеньУ, — что археолог мстил клану Западных вершин.

— Чепуха, — сказал Андрей убежденно. — Археолог здесь четыре дня. Он не знает никаких кланов. Он все время проводил в Школе знаний. Зачем ему кланы?

— Он продал им свои карты. Но ему не заплатили.

ВосеньУ дунул себе на плечо, на пришитое золотое крылышко. Он сам придумал себе космофлотовскую форму. Даже в этом мире ярких и разнообразных одежд он умудрялся выделяться. Может потому, что его клан был слаб, почти все мужчины погибли в распрях с Речным кланом и оставшиеся отказались от мести, чтобы выжить — подобно собаке, которая, проиграв схватку, ложится на спину и подставляет сопернику живот. Если бы не этот обычай, то жители планеты давно бы перебили друг друга.

Карты археолога пропали. Это было известно. ВараЮ, начальник городской стражи, сказал об этом консулу в тот же вечер. В комнате археолога Фотия ван Куна все было перевернуто вверх дном.

— Не расстраивайся, ДрейЮ, он найдется.