Он еще не понимал как следует, что с ним происходит, но знал, что ему надо делать, и, спрыгнув в лестницы, бросился обратно, к щиту.

С минуты на минуту Петви начнет атаку. Все было тихо после первого предупредительного удара, луна сияла на небе, и окрестность, словно необозримое кладбище, расстилалась вокруг, — но с минуты на минуту Петви начнет атаку! «Я должен вытащить его отсюда, — думал Пакстон или кто-то, отвечавший за него, — я не могу бросить его на верную смерть. Не могу. Не могу.

Я не могу убить человека».

«Но почему же, — возразил он сам себе. — Либо он, либо ты. Вопрос стоит только так. Ты борешься за свою жизнь! Или?..»

Он отыскал кнопку и через открывшийся проем выбрался на полигон. Каким одиночеством веяло от этой квадратной мили перепаханного снарядами пространства, отгороженного от всей остальной земли, словно место последнего суда!

«А ведь так оно и есть, — подумал он. — Место, где вершится суд над Человеком.

Юный Грэм, быть может, единственный из всех нас, кто по-настоящему честен. Он истинный варвар, как называет его дедя; он не лицемерит — и видит наше прошлое таким, каким оно было на самом деле, и живет по его законам».

Петви все еще молчал — вероятно, ждал ответного залпа. Впереди по искромсанному, вздыбленному полю брела одинокая фигура — это мог быть только епископ.

Громко окликнув его, Пакстон помчался наперерез, а епископ обернулся и наставил на него руку с пистолетом.

Пакстон остановился… Пистолет поднялся выше, из дула вырвалось голубоватое облачко, и Пакстона словно полоснуло по шее ниже уха, и потекло за воротник.

Он машинально отпрыгнул в сторону, бросился на землю и пополз. Терзаемый страхом, яростью и унижением, он нырнул в воронку.

Ах вот как. Он бежал, чтобы спасти его, а тот…

«Я должен был бросить его здесь», — подумал он. Он поднес руку к шее, и пальцы сделались липкими. Но боли он не чувствовал.

«Надо бежать отсюда, не тратить времени, а просто бежать. Пусть Петви убивает епископа».

Он выкарабкался из воронки, и в лунном свете перед ним блеснуло новенькое ружье, должно быть выпавшее из рук погибшего робота., В эту минуту Пакстон увидел епископа в колыхающейся рясе: он деловито шагал, спешил — хотел убедиться, что укокошил Пакстона!

Бежать было поздно и — странно сказать — расхотелось. Пакстон никогда ни к кому не питал настоящей ненависти, но теперь он узнал, что это такое, теперь его обуяла дикая ненависть, и утолить ее могло только убийство, без колебаний, без жалости.

Он поднял ружье, его пальцы нашли курок; из дула вырвалось пламя, грянул гром.

Но епископ не упал, даже не отшатнулся; словно в страшном сне, он шел крупными, размеренными шагами, слегка подавшись вперед, и ряса развевалась вокруг его ног; его тело вобрало в себя смертоносный огонь, но смерть словно отступила перед неукротимой волей уничтожить противника.

Теперь настала очередь епископа, он увидел Пакстона, и пистолет снова взметнулся. Пуля ударила Пакстона в грудь, другая, третья, полилась кровь, но что-то здесь было не так.

Ведь не могут же, в самом деле, двое людей с расстояния в дюжину футов палить друг в друга и при этом остаться на ногах.

Пакстон выпрямился во весь рост и опустил ружье. А в нескольких шагах от него остановился епископ, отшвырнув прочь пистолет.

Несколько минут они стояли, уставившись друг на друга в бледном свете луны, и ярость их таяла, как дым.

— Пакстон, — тупо спросил епископ, — кто сотворил это с нами?

И странно было слышать его слова, как если бы он спросил: кто помешал нам убить друг друга?

На миг Пакстону подумалось: а может, и вправду им следовало довести дело до конца? Потому что некогда убийство почиталось доблестью, оно было доказательством силы и мужества и чуть ли не давало право именоваться Человеком.

Но им не позволили убить друг друга.

Ведь нельзя же убить ближнего, стреляя из пугача пластмассовыми пульками, наполненными жидкостью, похожей на клюквенный сок. И невозможно застрелить из ружья, которое с грохотом изрыгает пламя и дым, и ничего больше, ибо оно заряжено холостыми патронами.

И разве это поле — не игрушечный театр войны, не игрушка ли вся эта артиллерия, все эти полностью переработанные бомбы, эти роботы-солдаты, которые разлетаются вдребезги под грохот канонады, чтобы потом их собрали вновь и опять послали в бой?

Епископ проговорил:

— Я чувствую себя последним дураком, Пакстон… — Он добавил еще несколько слов, которых никогда не произнес бы настоящий епископ, потому что настоящий епископ никогда себя дураком не чувствует.

Но Пакстон испытывал то же, что он.

— Пошли отсюда, — сказал он. — Забудем обо всем. Главное, — прибавил он, озираясь, — поскорей убраться отсюда.

Он вдруг с ужасом вспомнил о Петви.

Да нет же, о господи. Ничего не случится, если Петви откроет огонь. Да и не сделает он этого, ведь он отлично видит их на своем экране.

Как кибер, присматривающий за детьми. Он только следит, чтобы малыши не упали в воду, не лезли на крышу. Но в игры он не вмешивается. Он даже поощряет исподтишка их шалости, чтобы они могли разрядиться, найти выход своей энергии, подменив реальность игрой. И он не запрещает им воображать себя кем угодно, важничать, притворно гневаться и отважно размахивать саблей.

Когда они приблизились к проему, щит пополз вверх, а возле него стоял Петви, и вид у него был значительный и даже суровый. Они смущенно выбрались наружу.

— Джентльмены, — спросил Петви, — не желаете ли поиграть?

— Нет, — сказал Пакстон, — спасибо. Не знаю, правда, как его преосвященство…

— Можете говорить за обоих, дружище, — вмешался епископ.

— Мой друг и я наигрались вдоволь, — сказал Пакстон. — А ты молодец, что подстраховал нас, не дал нам поранить друг друга.

Петви изобразил удивление.

— Но почему здесь должны быть несчастные случаи? Это ведь только игра.

— Так мы и поняли. Куда нам идти теперь?

— Ну, — сказал робот, — куда угодно, только не назад.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{Перевела с английского Т. Гинзбург}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Уиберг четырнадцать лет проработал за границей специальным корреспондентом «Нью-Йорк Таймс», из них десять посвятил еще и другой, совсем особой профессии и в разное время провел в общей сложности восемнадцать недель в Англии. (В подсчетах он, естественно, был весьма точен.) Вот почему жилище Эдмунда Джерарда Дарлинга сильно его удивило.

Служба Контроля над народонаселением была учреждена ровно десять лет назад, после страшного, охватившего весь мир голода 1980 года, и с тех пор Англия почти не изменилась. Выезжая по автостраде номер четыре из Лондона, Уиберг вновь увидал небоскребы, выросшие на месте Зеленого пояса, которым некогда обведен был город, — под такими же каменными громадами бесследно исчезли округ Узстчестер в штате Нью-Йорк, Арлингтон в Вирджинии, Ивенстон в Иллинойсе, Беркли в Калифорнии. Позднее таких махин почти не возводили, в этом больше не было нужды, раз численность населения не возрастала, однако построили их на скорую руку, и потому многие через некоторое время придется заменять новыми.

Городок Мейденхед, где уровень населения остановился на цифре 20 000 жителей, с виду тоже ничуть не переменился с тех пор, как Уиберг проезжал его в последний раз, направляясь в Оксфорд. (Тогда он наносил подобный визит специалисту по эрозии берегов Чарлзу Чарлстону Шеклтону, тот был отчасти еще и писатель.) Однако на этот раз у Мейденхед Тикет надо было свернуть с автострады, и неожиданно Уиберг оказался в самой настоящей сельской местности, он и не подозревал, что еще сохранилось такое, да не где-нибудь, а между Лондоном и Редингом!