Этот Ионас Совершенный возбуждал в деликатной душе г-на Кнельге чувство непреодолимого отвращения. Все, что доктор долгие годы молча копил в своем сердце, раздражение крайностями растительной философии, дикостью и нетерпимостью ее адептов, все теперь сосредоточилось на этой образине. «Натуральная» диета стала казаться смешной. Прежде столь терпимый ко всевозможным чудачествам, он теперь чувствовал себя так, словно в его лице было нанесено оскорбление всему человечеству, — и не мог пройти мимо рощи, где обретался Совершенный, не испытывая омерзения и гнева. В свою очередь орангутан, с одинаковым равнодушием взиравший и на почитателей, и на критиков, питал звериную ненависть к этому человеку, чьи чувства он инстинктивно угадывал. И в то время как доктор бросал на обиталище Совершенного недобрые взгляды, Ионас отвечал ему не предвещавшим ничего хорошего зубовным скрежетом и рыком.

Кнельге уже принял решение покинуть колонию с ближайшим пароходом и вернуться домой, когда однажды вечером, гуляя, он ненароком очутился на поляне. Светила полная луна. С волнением и тоской припомнил он те далекие счастливые времена, когда он был молод и здоров и ел мясо, как все люди; и, охваченный воспоминаниями, он принялся насвистывать старинную студенческую песню.

И тут затрещал кустарник, и на поляну выбрался лесной человек — свист разбудил и разозлил его. С дубиной в косматой руке, он грозно уставился на Кнельге. Ошеломленный и раздосадованный доктор ощутил внезапно такой гнев, что вместо того, чтобы бежать, решил рассчитаться наконец со своим недругом. Язвительно улыбаясь, он поклонился и со всей оскорбительностью, со всем презрением, на какие он был способен, произнес:

— Позвольте представиться. Доктор Кнельге.

И тогда, прохрипев боевой клич, орангутан отшвырнул прочь свою дубину, бросился на человека и в мгновение ока задушил его. Тело г-на Кнельге было найдено утром; многие догадывались о случившемся, но никто не осмеливался назвать Ионаса, который спокойно грыз орехи в кустах. Немногочисленные друзья доктора, которых он приобрел за время пребывания в земном раю, погребли его невдалеке и водрузили над могилой простую табличку с надписью:

«Д-р Кнельге, вегетарианец-смеситель из Германии».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{Перевел с немецкого Г. Шингарёв}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Кнопкой его прозвали еще в школе. Пришел такой маленький, аккуратненький, в очках, и нос кнопкой. Посадили его за первую парту, перед учительским столом, да так мы все десять лет и видели впереди на уроках его стриженый затылок и дужки очков за ушами. Левое ухо у него было выше правого, очки сидели косовато, он их поправлял.

Учился он неплохо, списать давал всегда. И не ябедничал, даже когда (был такой случай) шалопай Юрка Малинин закинул его портфель в проезжающий грузовик.

На физкультуре он стоял самый последний, в пятом классе не мог перепрыгнуть через козла; и позже не удавалось. А уж если играли в футбол, Кнопка шел в качестве нагрузки, друг другу его спихивали. Но обычно мы его ставили судить, это и его, и нас вполне устраивало. Судить Кнопке нравилось, добросовестный был судья. А после игры он всем с ответственным видом раздавал полученные на хранение часы и авторучки. Или, например, пойдем купаться, побросаем барахло, а Кнопка лежит рядом и переворачивается на солнце через научно обоснованные промежутки времени, сигареты нам достает сухими руками и время говорит.

Если собирают деньги — складчину или на учебники, — сдавай Кнопке. Это была его общественная нагрузка — казначей, и он относился к ней со всей серьезностью, специальный кошелек завел с тремя отделениями: одно для мелочи, другое для бумажек, а в третьем держал список — кто, когда и сколько сдал. Как в сберкассе.

Однажды Толя Кравцов подобрал на улице щенка и принес домой. Мамаша, конечно, на дыбы. И Толька со щенком отправился к Кнопке.

— Выручай, — говорит, — Кнопка, друг, пока я ее уломаю.

Щенок месяц жил у Кнопки. В конце концов Кравцов выиграл домашнюю войну благодаря серии удачных маневров: исправил двойку по алгебре, записался в кружок друзей природы и натравил классную руководительницу прийти к нему домой и провести беседу о воспитательном значении животных в семье. Щенок вернулся к хозяину, и с тех пор каждое лето, уезжая в пионерский лагерь или с родителями, Кравцов со спокойной душой оставлял его Кнопке.

Еще Кнопка умел хранить тайны. Могила! Ему доверялись, не рассчитывая на собственную выдержку; знали: Кнопка не выдаст. Да что там тайны, мы ему стали и выученные параграфы сдавать. Вызубришь — и сдашь, а то, пока урок наступит, все вылетит из головы. Леня Маркин, был у нас такой отличник, даже приспособился вообще все Кнопке сдавать: на перемене полистает книжку, побормочет под нос, прикрыв страницу, — и Кнопке. Выйдет к доске — пятерка. Все учителя Маркина в пример ставили.

Когда Юрку Малинина, вторую нашу знаменитость, повлекли на педсовет за электрический стул (вмонтировал в сиденье учительского стула батарею БАС-80 и вывел полюса на шляпки гвоздей), он, посоображав, оставил у Кнопки на всякий случай задиристость и грубость.

— И карты пока у себя держи.

Мы замерли. Заговор созрел.

— Кнопка, — сказал кто-то вполголоса, — ты бы их выкинул куда-нибудь подальше, а? И тебе безопаснее…

Кнопка подумал, поправил очки. И ответил:

— Во-первых, сами понимаете, что Юрка может тогда натворить. Во-вторых, добудет взамен что-нибудь еще похуже. А в-третьих, — он вздохнул, — не могу, взял — значит надо отдать. Иначе представляете, до чего может дойти?..

От него отступились, разочарованные и со смутным уважением.

Насели на Малинина, чтобы он выбросил карты. Юрка артачился, набивал цену. Его соблазнили авторучкой-самописцем — знаете, которая заправляется водой.

— Ладно, — снизошел. — Но ненадолго, посмотрим пока…

Смотрели два дня. На третий Юрка пришел с фингалом и потребовал все обратно: драчливость, грубость и прочее.

— Пацаны в микрорайоне уважать перестали, — процедил он нехотя, в ответ на тактичные расспросы. — Ничего, сегодня у них будет вторая серия. Курская дуга, — и сплюнул.

…И был май, и листва за открытыми окнами, когда после уроков (уже в девятом классе) некая Нина Санеева, знаменитая красавица Нина Санеева, подошла к Кнопке и взглянула ему в глаза.

— Кнопка, — говорит, — мне надо с тобой поговорить.

Кнопка кивнул, стараясь держаться уверенней. Он пришел на свидание раньше времени, в выходных брюках. Нинке полагалось опоздать, и она опоздала.

Они уселись на скамейке в скверике, и Нина взяла его за руку, и его сердце пропустило удар.

— Кнопка, — спросила она, — ты мне друг?

— Угу, — сказал Кнопка, избегая смотреть на руку.

— Ты должен мне очень помочь, — сказала она, и Кнопка полетел с небес на землю.

Она продолжала, понизив голос:

— Тебе можно доверить самое главное?

— Что? — спросил Кнопка, хотя уже все знал…

— Нет, ты скажи!

— Можно, — сказал он. — Но зачем?

— Понимаешь… есть один человек… Но он не любит меня. И… и я боюсь наделать глупостей…

Кнопка считал астры на клумбе.

— Может быть, — проговорил он, — вовсе не надо его… может, он не стоит этого?

— Нет, — сказала она. — А вдруг он меня когда-нибудь полюбит? Или мне понравится другой, хороший человек. Выйду замуж и буду его любить, понимаешь? А сейчас я не желаю больше мучиться. И… не хочу потратить свою любовь так бездарно.

— Эх, — сказал Кнопка. Подумал, что надо бы вынуть руку из ее руки, но не стал: все равно сейчас расходиться.

— А ты сумеешь сохранить?

— Сумею, — сказал Кнопка. — У нас как в сберкассе.

Уже поступив в институты, мы забрали у Кнопки свои волнения. Жаль, но что поделаешь — нас-то сколько, а он один. Тут, знаете, и верблюд не выдержит. Кнопка переехал в новый район, на окраину, без телефона, и если его тревожили, то уже не по пустякам. И каждый год собирались у него отмечать годовщину окончания: двухкомнатная квартира, а родители уезжали к знакомым за город.