Со временем, однако, он вполне освоился в чужом окружении. Он умел бодро смотреть в лицо будущему, даже в каком-то смысле наслаждаться жизнью, и ему удалось отыскать среди посещавших эти обители иноземцев — правда, это были все больше французы — двух-трех терпимых, краснощеких единомышленников, в обществе которых он мог спокойно поглощать свой любимый весенний салат и лакомиться персиками, перемежая трапезу неторопливой беседой и не опасаясь, что какой-нибудь ревнитель закона осудит его меню, что какой-нибудь кормящийся сухим рисом буддист уличит его в пагубном равнодушии к священным заветам.
Так и текла его жизнь, когда в один прекрасный день доктор Кнельге прочел в газете, а затем услыхал от своих знакомых в плодоовощных кругах о том, что учреждено международное Общество вегетарианцев. Общество приобрело участок земли в Малой Азии, и всех сочувствующих, всех братьев во всем мире приглашают, по самой умеренной цене, посетить колонию, а при желании и поселиться там. Это было предприятие, затеянное кучкой энтузиастов — немцев, голландцев и австрийцев, это был поход пионеров, вдохновленных мечтой обрести обетованную землю — новую, собственную, самоуправляемую страну вегетарианства: там сыны завета, хранители истинной веры смогут, наконец, вести жизнь, созвучную природе. Призыв был обращен «ко всем борцам за вегетарианский и вегетабилистический идеал, за культуру нагого тела и преобразование жизни на растительной основе», и все это звучало так вдохновляюще, обещания были столь заманчивы, что г-н Кнель-ге не устоял; противиться голосу, зовущему в земной эдем, было невозможно. И он записался в число гостей на ближайшую осень.
Предполагалось возделывать на тучной земле в невиданном изобилии сочные овощи и плоды, руководство кухней в центральном общежитии взял на себя прославленный автор основополагающего труда «Путь к святости», особенно же соблазнительной представлялась перспектива жить спокойно вдали от жестокого мира с его насмешками и скептицизмом. Допускались все виды и оттенки вегетарианства и любые реформы в области одежды; запрет был наложен лишь на мясо и алкоголь.
И вот со всех концов света стали съезжаться на малоазийский брег диковинные паломники, одни для того, чтобы, наконец, зажить в покое, неге и довольстве жизнью, отвечающей их чаяниям, другие с более скромной целью подкормиться возле алчущих спасения. Приехали бродячие проповедники и последователи всевозможных сект; прибыли оккультисты, импровизированные индусы, учителя языков, массажисты-хиропрактики, кудесники, специалисты по заговариванию болезней и специалисты, исцеляющие магнитной водой. И нужно сказать, что вся эта разношерстная обслуга, весь этот маленький эксцентрический народ состоял не столько из явных мошенников и заведомо недобросовестных людей, сколько из безобидных охотников морочить голову себе и людям, ибо доход, говоря откровенно, предвиделся небогатый и большинство рассчитывало лишь на скромный подножный корм, каковой в теплых краях, как известно, относительно дешев.
Единственный порок, который привезли с собой эти выходцы из Европы и Америки, недостаток, свойственный, увы, столь многим из числа живущих растительной пищей, — была боязнь работы. Их не прельщали ни золото, ни земные блага, они не стремились к власти и не жаждали чувственных наслаждений. Просто они хотели жить тихо и мирно без трудов и забот. Кое-кто из них не однажды пересек пешком Европу, подвизаясь на поприще скромного чистильщика дверных ручек в домах состоятельных единоверцев, или странствующего пророка, или чудотворца-целителя. Так что Кнельге, прибыв на место, то и дело узнавал в толпе пилигримов какого-нибудь старого знакомца, некогда посещавшего в роли мирного попрошайки дом доктора в Лейпциге.
Но, конечно, главным событием дня, так сказать, гвоздем программы была встреча со звездами всех основных направлений вегетарианства. Коричневые от загара мужи с ухватками ветхозаветных пророков, с густыми нечесанными волосами и бородами, выступали в белых бурнусах и сандалиях, другие щеголяли в домотканых, полуспортивного вида одеяниях из светлого льна. Некоторые почтенные личности шествовали нагишом, довольствуясь не бросавшимися в глаза набедренными повязками из мочала собственной выделки. Вскоре образовались группы и объединились союзы; в одном месте собирались сыроеды, в другом — аскеты-голодари, там теософы, здесь солнцепоклонники. Почитатели американского пророка Дэвиса воздвигли храм, в коем один притвор был отведен для радений в честь Сведенборга.
Первые дни доктор Кнельге чувствовал себя в этом бедламе очень неловко. Он посещал лекции некоего педагога из Бадена, по имени Клаубер, который просвещал народы Земли относительно судеб острова Атлантида. С изумлением смотрел доктор на великого йога Вишинанду, настоящее имя которого было Беппо Чинари и который усовершенствовался в результате многолетней тренировки настолько, что мог по своему желанию уменьшить число сердечных сокращений на одну треть.
В Европе, в мире промышленности и политики, колония вегетарианцев производила бы, вероятно, впечатление гротескного театрального представления, если не сумасшедшего дома. Здесь, в Малой Азии, все выглядело иначе — и даже не казалось бессмыслицей. Порой можно было видеть, как новоприбывшие, в восторге от того, что сбылись их самые заветные грезы, с сияющими лицами, со слезами счастья на глазах, держа в руках охапки цветов, братским лобызанием приветствовали каждого встречного.
Но, пожалуй, самое захватывающее зрелище являло собой содружество сыроедов. Эти не интересовались ни храмами, ни проблемой жилья, к любым формам организации относились пренебрежительно. Все их помыслы были сосредоточены на том, чтобы жить естественной жизнью, по их выражению, «быть ближе к земле». Они обитали под открытым небом и не ели ничего, что не росло на кустах и деревьях. Они презирали всех остальных вегетарианцев, а один из них прямо заявил доктору Кнельге, что употреблять рис и хлеб в сущности такое же свинство, как и есть мясо, и лично он не видит разницы между так называемым вегетарианцем, попивающим молоко, и самым последним пьяницей и забулдыгой.
Особо выдающимся сыроедом слыл почтенный брат Ионас, наиболее маститый и самый последовательный представитель этой школы. Набедренная повязка на нем почти не отличалась от бурого волосатого тела, и жил он в роще неподалеку; видно было, как он там прыгает с необычайным проворством среди ветвей. Пальцы его рук и ног чудесным образом приспособились к нуждам естественного существования, и весь его облик демонстрировал самое полное и несомненное возвращение к природе, какое только можно было вообразить. Находились, правда, шутники, называвшие его за глаза орангутаном, однако у остальных — практически у всей колонии — Ионас неизменно вызывал почтительное удивление и восхищение.
К привычке пользоваться членораздельной речью великий сыроядец питал презрение. Когда братья и сестры прогуливались, беседуя, вдоль опушки его рощи, он сидел на суку и, поглядывая на них сверху вниз, гримасничал или саркастически усмехался, жестами показывая, что его способ общения есть истинный язык природы и со временем станет всемирным языком всех вегетарианцев и борцов за естественный образ жизни. Те, кто удостоился его дружбы, постоянно находились при нем, учились искусству разгрызать и пережевывать орехи и с благоговением созерцали непрерывное шествие Ионаса к высотам совершенства; одно лишь удручало их — близкое расставание: говорили, что Ионас намеревается удалиться в милые его сердцу горы, дабы там, среди девственной природы, окончательно воссоединиться с ней.
Некоторые почитатели предлагали воздавать этому дивному существу, завершившему круг и вернувшемуся к благодатным истокам, откуда некогда вышло человечество, божественные почести. Однажды утром, на восходе солнца, они собрались на поляне перед рощей и, коленопреклоненные, запели благодарственный гимн. Однако объект любви, выбравшись из чащи, вскочил на свой любимый сук и, потрясая в воздухе сорванной с чресел повязкой, забросал поклонников твердыми, как камни, сосновыми шишками.
