Вот так мы иногда упускаем человека.

В выходные дни Павел Афанасьевич любил поваляться подольше. Иной раз и «Утренняя почта» по телевизору пройдет, а Гудков все еще в кровати. Но в то утро, после визита странного субъекта, он поднялся на рассвете без будильника, оделся, плеснул на лицо две-три пригоршни воды и бросился к выходной двери. Стараясь не громыхать, снял цепочку, отодвинул щеколду и помчался к гаражу. «Привет, папаша», — бросил он по обыкновению сторожу. Тот проснулся и проводил Павла Афанасьевича непонимающим взглядом.

Гудков чуть приоткрыл переднюю дверцу, осторожно просунул в образовавшуюся щель руку и, нащупав в потайном месте переключатель, вырубил противоугонную сирену. После этого он сел на водительское место и принялся отключать и снимать разнообразные секретки, принципа действия которых нам с вами знать не положено. Закончив эту рутинную процедуру, Павел Афанасьевич вставил ключ в замок зажигания, преодолел внутреннее волнение и повернул ключ направо до упора.

Мотор завелся с полоборота. В считанные секунды он набрал силу и мягко заурчал. Холеный и сытый мотор. Холеный, сытый и довольный жизнью.

Теперь — главное. Вчера Гудков покинул гараж, так и не перелив содержимого канистры в бензобак, и теперь указатель топлива должен стоять на нуле. "Гудков бросил искоса взгляд на указатель, потом уставился на него, потом пощелкал пальцем и мягко постучал по стеклу кулаком. Стрелка твердо стояла на цифре 1. Бак был полон.

«Ну, дает!» — подумал Павел Афанасьевич и выбрался из машины. Канистра стояла у заднего колеса, там, где он ее вчера оставил. Крышка бензобака заперта, по обыкновению, на ключ. Отомкнув ее, Павел Афанасьевич принес ламйу-переноску и посветил в бак. Ничего. Померещилось даже, будто в глубине мелькнуло дно, но через горловину много не разглядишь.

Гудков снял с полки алюминиевую проволоку, отмотал с метр, распрямил и опустил в бак до самого дна. Потом вынул проволоку и тщательным образом осмотрел ее.

Проволока была совершенно сухая.

Павел Афанасьевич бросился к приборной панели и включил зажигание. Стрелка ожила и уткнулась в единицу. Павел Афанасьевич захохотал.

Сторож, прибежавший на шум, застал его за странным занятием: Гудков собирал в кучу канистры, воронки и другие деликатные приспособления, облегчающие перелив жидкости из сосуда в сосуд.

— Продаю чохом, — весело сказал он и пнул ногой двадцатилитровую посудину.

Сторож ушел досыпать.

На улицах родного города Павел Афанасьевич всегда вел себя благоразумно и не делал ничего, что могло бы нанести ущерб автомобилю. На сей раз Гудков изменил своей водительской манере; впрочем, не было еще ни пешеходов, ни инспекторов ГАИ, которые могли бы засвидетельствовать странные пассажи, проделываемые на проезжей части автомобилем № 76–54. На каждый его сумасшедший посыл машина, словно добронравная лошадь, отвечала полным послушанием. Она прибавляла ровно столько, сколько требовал хозяин, разве что чуть меньше, с поправкой на благоразумие, и сбавляла тоже точка в точку, ну разве что капельку больше, для пущей их с хозяином безопасности.

Упиваясь властью над автомобилем, Павел Афанасьевич пустил его резвым аллюром по загородному шоссе. Отъехав изрядно, он затормозил и вышел на обочину размять ноги. Стрелка по-прежнему твердо указывала на единицу. «Ну Иннокентий Генрихович, — сам себе сказал Гудков, — ну молодец! Без обману».

Марина Яковлевна ждала его к завтраку. По субботам они часто ездили за покупками, но никогда им не удавалось выбраться до обеденного перерыва. А Марина Яковлевна была уверена (и не без оснований), что лучшие товары выносят с утра пораньше, когда лентяи спят.

— Рванем по кольцевой до нового универмага, — предложил Павел Афанасьевич. — Успеем к открытию.

— Вот еще, — сказал жена. — Бензин дармовой, что ли.

Гудков только ухмыльнулся. Вот оно, женское чутье: сразу в точку попала.

В новом универмаге действительно были кое-какие заслуживающие внимания вещи, по соседству в продовольственном оказались заказы с исландской селедкой; словом, поездка была успешной во всех отношениях. По возвращении Марина Яковлевна принялась хлопотать с обедом, а Павел Афанасьевич отогнал машину в гараж. Бак был все так же пуст, но стрелка все так же не отлипала от единицы.

Радостное настроение не испортила Гудкову даже неприятность, которая при иных обстоятельствах вызвала бы горькую досаду: новенькие меховые накидки на передних сиденьях слишком уж быстро истрепались и пожухли. Павел Афанасьевич провел по ним пальцем — и не скажешь, что новые.

— Вот дрянь какую делают, — сказал он вслух. — В былые времена овчине сносу не было.

— Не скажите, — возразил сосед, тот самый, с которым они давеча пили «Кавказ», нет, простите, «Иверию». — Не скажите. Это вам экземпляры такие попались. Я еще до вашего покупал, а у меня как новенькие.

— Не беда, — примирительно сказал Гудков. — Новые куплю.

Тут он был в корне неправ. Преждевременный износ, а тем более порча или, не привелись такое, утрата — это всегда бедствие. А поодиночке неприятности не ходят, их только спусти с поводка.

Следующая пришла назавтра.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Воскресенье выдалось солнечным и теплым.

Обыкновенно, чтобы не жечь зря горючее, Павел Афанасьевич с Мариной Яковлевной далеко за город не уезжали. Отыскав в шеренге машин место, они брели к мелкой речке и лежали на ее грязноватом берегу. На сей раз они отмахали половину области и по сносному проселку добрались до тихого озера с темной, бархатной водой. И там, не поверите даже, кроме их автомобиля было еще два, ну от силы три.

Обратно exaли в сумерках. Павел Афанасьевич с удовольствием поглядывал на пышные волосы Марины Яковлевны, лишь немного подкрашенные перекисью, на маленькое ухо с золотой серьгой в виде сердечка и с тем же приятным чувством переводил взгляд на приборную доску с застывшей намертво, словно в карауле, стрелкой. Двигатель жужжал, как пчела, шины шуршали, и в приоткрытое окно врывался бодрящий лесной воздух.

Гудков отлучился от машины буквально на минуту, уже после того, как загнал ее в бокс. Он поделился с соседом впечатлениями, отказался от остатков портвейна — не хотелось после свежего воздуха, да и смотреть уже было не на что, вернулся к себе, чтобы совершить на прощанье противоугонный ритуал, и обнаружил пропажу. Злоумышленники похитили замечательные резиновые коврики с приподнятыми, как у ванночки, бортами, коврики, которые так надежно защищают пол автомобиля от грязи и влаги. Добро бы они продавались в каждом автомагазине — ан нет, их делают в ограниченном количестве на одном весьма отдаленном заводе, и достать их может только истинный автолюбитель, то есть любящий свой автомобиль человек.

Но это было не все. Новенькие покрышки, украшенные глубоким и прекрасным, как восточный орнамент, протектором, тоже исчезли. Вместо них на всех четырех колесах стояли безобразные, грубо стертые шины со смутным намеком на рисунок. Они оскорбляли взгляд своей плешивостью, жалкой и неровной. Им место разве что на расхлябанном «запорожце» с вечно ломающейся передней подвеской, старом и всегда плохо покрашенном — словом, по-народному, на «горбатом». Но не на ухоженном автомобиле цвета «рубин»!

Павел Афанасьевич задохнулся от гнева. Когда дыхание вернулось, он бросился к сторожу. Сторож посторонних не видел и не пропускал.

— Если соврал, — кричал на него Гудков, — голову оторву! В суд подам!

— Видали таких, — сказал сторож и пошел к своей будке.

Приехала милиция; составили протокол. Недоумение вызвал тот факт, что преступники за минуту поменяли все четыре колеса и заодно умыкнули коврики. Участковый выразил мнение, что работали пять человек, все профессионалы. За окрестными гаражами установили наблюдение, но случаи не повторялись. Гудков перестал выезжать на машине, так как на лысой резине ездить боялся, а новую не покупал в надежде, что отыщется старая.

Через неделю созвали общее собрание членов — пайщиков гаражного кооператива. Оно прошло организованно, кворум — единственный раз за многие годы — был полный, велся протокол, решение заняло три страницы машинописи^[23]. Но Павлу Афанасьевичу все это не принесло удовлетворения, потому что никакой протокол, даже призывающий повысить бдительность, не может заменить ковриков и покрышек.