- Лошадка! – радостно воскликнула Дашенька Шевцова и, сбросив накинутый на плечи полушубок, побежала знакомиться.

Силин запнулся, встал столбом и побледнел.

Тут вышла из здания госпожа Петрофф, окинула взором молодежь, нахмурилась.

- Дашенька, ну-ка подите сюда! – и, не понижая голоса, не дожидаясь, пока Шевцова отлипнет от копытного чудовища и придет на зов, продолжила: - Я, конечно, понимаю, что вы гордитесь своим мастерством кружевницы, но во времена императрицы Светолики выставлять напоказ нижнее белье было еще не принято, а на платья эдакую красоту не цепляли. Сейчас спрячьте как-нибудь этот анахронизм и до послезавтра спорите аккуратненько.

Даша сунула коню какую-то подачку и принялась прятать кружева под манжеты и воротник. Марина заметила, что Петр начал медленно отползать за спины ребят-музыкантов.

- Что это он? – тихо спросила у Лели Степанеевой.

- Лошадей боится, - так же тихо ответила та. – Но вроде обещал поучиться ездить верхом.

- Силин! – словно услышав их, гаркнула Забава Генриховна. – Вам в другую сторону. Конь – там, - и перстом указала.

На Петра было страшно смотреть, но, тряхнув головой, он двинулся в сторону монстра. Прыткий мужичок, который до того околачивался там же, у забора, а потом о чем-то оживленно беседовал с Дашей, обернулся к нему и радостно просиял. Надо сказать, в богатырском обмундировании выглядел Силин и впрямь внушительно. Под стать коню.

- Живка, ты глянь только, какой всадник тебе достался! – заголосил мужичок. – Всем всадникам всадник! Красавец! Иди, паря, сюда, иди! Покажу, как на эту скотинку взбираться. Ты не бойся, он смирный.

Кажется, ничего худшего сообщиться Петру он не мог.

И начался процесс восхождения Силина на Живку. На удивление, мужичок, похоже, и вправду знал, как справляться с вот такими вот неопытными наездниками. Всего минут через пятнадцать парень сидел на широкой спине коня, прямой, как палка, бледный, с испариной на лбу, но ни упасть, ни сбежать не пытался. Теперь оставалось закрепить на этой скульптурной композиции бутафорское богатырское оружие, но сам Петр сделать это явно был не способен, вместо него старались Даша и Карский.

- Димочка! – разнесся над двором рык госпожи Петрофф. - Что вы там скачете вокруг Силина? Вы же не конь, да и на богатыря похожи не больше, чем скарабей на броненосца, - потом, видимо, разглядев состояние наездника, она пропела почти нежно:

- Петр, дорогой мой, вы, кажется, говорили, что избавились от своей гиппофобии? Тогда почему вы выглядите так, словно сидите не на коне, а на бешеном драконе? И приладьте уже, бога ради, меч за левым плечом. Вы же не левша!

Наконец, и оружие, и Дашенька были водружены на спину равнодушного Живки в заповеданном Забавой Генриховной порядке, и мужичок, отвязав скотинку, медленно повел ее по двору. Конь меланхолично переступал по снегу, и на морде его была написана мечта о сладкой морковке. Силин вцепился в Шевцову не как в возлюбленную супругу, а как в последнюю опору в жизни. А госпожа Птерофф, посчитав всю эту сомнительную конструкцию устойчивой, решила проверить, будет ли бедный Петр в состоянии произнести еще и свою часть текста.

- Ошмян, Крещенская, ваш выход, - потребовала она.

И тут Сусанна развернулась во всей красе. Лихо скинув подбитый мехом долгополый плащ, она осталась в необъятных аквамариновых шальварах плотного шелка и… корсете того же оттенка, без зазрения совести открывавшем ее пышные смуглые прелести. На морозе. Кто-то из парней-музыкантов присвистнул. Вот только Петр, слишком увлеченный единственной мыслью – удержаться на коне, никак на отреагировал, а ведь понятно было, ради кого девушка старается.

- О муж мой Сила, - начала Ошмян патетично, - почем-му ж-ж-ж-же… - здесь зубы красавицы перестали стыковаться друг с другом в нужном порядке, хотя она и старалась произнести еще хоть что-то вразумительное. Сначала губы, а затем и плечи ее начали сливаться цветом с одеждой.

- Сусанна! – тяжело вздохнула Забава Генриховна, подняла и накинула на плечи девушке ее плащ. - Я ценю вашу восточную прелесть и вашу самоотверженность, но не до бесплатного стриптиза же! Поверьте, Шемаханская царица в Белозерье не в одних газовых шальварах приехала и по зиме шубами не брезговала. Идите в здание, выпейте горячего, согрейтесь. Позже продолжим.

Силин затравленно покачнулся и чуть не рухнул с коня вместе с Дашей.

– Марина, Леля, Димочка, поработаем пока с вами.

Марина заняла свое место чуть впереди всадника, шагнули к ней Карский и Степанеева. Последняя, не заметив наледи под снегом, поскользнулась, замахала руками. Клюева качнулась в ее сторону, но Карский успел раньше, поддержал. Степанеева зарделась, голову набок склонила, глазками стрельнула. Об этой нежной привязанности в юношеском отделении тоже все знали, поэтому взгляды отвести постарались. Да только госпоже Петрофф что за дело?

- Леля, девочка моя, я вам мужскую роль не навязывала, сами выбрали, так что ведите себя соответственно, - прозвучал ее спокойный, чуть насмешливый голос. – И перестаньте строить Димочке глазки, вы выглядите нелепо.

Степанеева вспыхнула, а Марина глаза опустила, сделала вид, что платье оправляет, прикусила щеку – и смешно вроде, и за Лелю обидно стало.

- Вы ошиблись, Забава Генриховна. Это не она, это я ей глазки строю, - вступился вдруг за подругу Димочка.

Клюева на него покосилась, незаметно из-за юбки большой палец показала. Карский в ответ подмигнул, и Марина еще ниже голову опустила, чтобы не засмеяться. А тут Забава Генриховна и до нее добралась.

- Марина, выпрямитесь! И хватит уже тряпки свои теребить. Вы можете хоть гробницу Светолики раскопать и самый достоверный из всех костюмов из нее вытащить, достоинства императрицы от этого в вас не прибавится. Вы бы хоть у княжича поучились, зря что ли повсюду с ним гуляете.

И так вдруг обидно стало юной сыщице – не за себя даже, за Мигелито. Получалось, будто она, Клюева, репьем к нему прицепилась, а тот и окорот наглой девице дать не может. Вскинула Марина голову, выпрямилась. Пусть не получится, как у княжича, а о достоинстве и уважении к себе ей и батюшка немало рассказывал. Не дворянка она, а только цену себе тоже знает. Отчего-то всплыла в памяти строчка: «Вы – белозерская снежинка», – и словно заставила застыть, заморозиться, отгородиться от всего.

Роль свою отыграла девушка с несвойственным ей равнодушием – слова от зубов отскакивали. Даже госпожа Петрофф ни к чему придраться не смогла. А когда вернулась Ошмян, и наставница велела им троим идти греться и ждать второго прогона, Марина разозлилась. Время уже к полудню подошло, вскоре она с Мигелито и братом встретиться должна была.

- Знаете, Забава Генриховна, я, пожалуй, пойду, если у вас ни к чему, кроме моего достоинства, претензий нет, - воинственно выступила она вперед. – У меня в час дня с княжичем встреча, как раз и поучусь у него.

Развернулась и ушла. И не увидела, с каким веселым изумлением ей вслед наставница посмотрела.

Шагала Марина по улицам к парку на Плещеевке решительно, хмурилась, горы готова была свернуть, чтобы доказать всем и каждому, а в первую очередь самой себе, что не в осанке и взглядах достоинство, а в том, как ты дело свое делаешь, как к людям относишься. А еще собиралась она прямо спросить у Мигелито, не навязывается ли ему, в радость ли княжичу целыми днями это глупое расследование вместе с ней вести. Чтобы впредь наветы вот такие подспудные от нее, как от стены, отскакивали – потому что ложные.

Но вот вышла она на центральную аллею парка и тут же получила снежком в грудь. Сильно! Чуть не упала. И от кого, главное! От собственного братца!

- Сюда, - закричал юный Володенский, высунувшись из-за дерева, замахал руками.

- Ах ты ж зараза мелкая! – взвыла Марина и, не послушавшись княжича, рванула к Ваньке, на ходу лепя снежок. – На, получи!

Уж что-что, а маневры мелкого в снежной войнушке она лучше всех знала – не промахнулась: сбила с брата шапку меховую, все лицо залепила белым крошевом. Повезло еще, что у приятелей его наглости не хватило старшую сестру дружка обстреливать. Добежав до Ваньки, схватила того за шиворот и еще и по снегу лицом повозила.