Только все равно обидно до слез. Неужели хоть одной улыбки не заслужила я за то, что все утро старалась найти ему запрошенную информацию? Моя ли вина, что ничего в библиотеке не было? Да и быть-то не могло, как оказалось. И сейчас чувствую себя я так, словно не от дела важного Андрей меня отстранил, а от персоны своей. Получается, теперь его и не увижу вовсе, пока котят не найдут. И так грустно становится, так тоскливо…»

Заводчика Селянинова искать полицмейстер выделил лучших людей. Точнее, приказал околоточным выделить и самим отрывать афедроны от стульев и искать. Но что могли эти лучшие, если заводчик пропал напрочь, растворился, как сахар в чае? А ничего. Только разводили руками и вздыхали тяжко. Им самим котят жалко было до ужаса, из жил рвались, чтобы найти.

Из города Селянинов точно не выезжал – патрули Осокина бдили. Да их сам градоправитель проверял их чуть ли не ежечасно. Каждому солдатику выдали по тулупу, по башлыку и теплым валенкам, позволили закутаться не по уставу: только бди, родненький, не пропусти супостата! Достояние империи похищено! Государыня-императрица лично найти требует.

И старались солдатики не за страх, а за совесть. У самих вон у многих дома жили хвостатые. Хоть и не импер-кунской крови – а свои, родные, таких нельзя в обиду давать.

Осокину даже унимать иных караульщиков требовалось, чтобы не грозили похитителям лютым мордобитием, когда их поймают. Да, тоже не по уставу, но по-человечески понятно даже очень.

Вот и выходило, что не мог заводчик просто взять и сбежать, особливо, ежели с котятами. Да и если один уходил, запомнили бы и прописали. Разве только что усыпил котят и огородами, огородами… Один из околоточных попробовал провести следственный эксперимент, так его подчиненный был пойман и даже слегка помят. Стало быть, нет, не покидал Селянинов Ухарск, затихарился где-то. Разве что прямо вот сейчас роет под болотами подземный ход до Властинца ковшом для киселя.

Искали и свидетелей – не пешком же заводчик от Володенских ушел и не улетел на воздусях. Так их, свидетелей тех, набралось воз и тележка, только все больше чтобы нос в расследование сунуть и раньше прочих узнать, что с котятами, а не оттого, что и впрямь знали что-то. Пришлось Звягинцеву к допросам подключаться. И не зря. Одна из горничных Володенских, Марья, видела, оказывается, как Ярослав Борисович, искомый Селянинов, извозчика взял – как раз половики на снежку вытряхивала да и заметила. А что, мужчина видный, да заводчик еще, профессия надежная.

– Самое оно для половиков по снежку-то, – трещала бабенка, но пришлось ее остановить и от хозяйственных и матримониальных дел отвлечь.

– Так я ж и говорю! – возмутилась она. – Выходил гость-то. Задумчивый такой весь из себя, ни здрасьте, ни до свидания. Князь ужо на что голубых кровей, а завсегда доброе слово скажет. А этот, как сыч. Неприятности, видать, у него.

Тут Андрей опять прервал деваху, не позволяя вдаваться в подробности. Обычно он, наоборот, давал подследственному или свидетелю выговориться, глядишь, тот и сам все нужное выболтает для себя незаметно. Но тут Звягинцев то ли зол был, то ли слишком устал, сказывался накопившийся недосып, и вот уже прервал свидетельницу дважды и, считай, потерял.

Он постарался одернуть себя и дальше слушать внимательно, отсеивая важное от всякой замеченной Марьей ерунды.

На номер саней она не обратила внимания, а извозчик… извозчик как извозчик. В желтом тулупе, валенках и с окладистой бородой.

– Накладной?! – вцепился в эту бороду Никита, прерывая свидетельницу уже третьим разом. Звягинцев только по лбу себя хлопнул: вот же, не хватило Сторинову шпионских страстей.

Скорее всего, обычный лихач это был. А не какой-нибудь шинчжурский разведчик, у шинджурцев бороды плохо росли, вот и пришлось бы накладывать по-белозерски окладистую, чтоб замаскироваться. Для романов Григгера сойдет, или для графомана Пальма.

Горничная напряглась, припоминая. Сказала, что насчет бороды, какая она там, ей не ведомо, не дергала. А вот были еще колокольчики на упряжи, и коренная по-особенному копытом била и голову клонила набок, точно цирковая. Была Марья год тому в цирке во Властинце, до сих пор помнит, как там красиво. А колокольчики золоченые, да. И упряжь синяя.

Этих примет оказалось достаточно. Благо, извозчичий двор был на весь Ухарск один, и хоть большинство лихачей оказалось в разъездах, держатель сего двора вспомнил и синюю упряжь, и золотые колокольчики, и вовсе не накладную, а кудрявую пестованную бороду дядьки Епифана. Никита огорчился. Рассыпалась его мечта о новом звании и поимке шунчжурского шпиона, в связке с заводчиком укравшего котят или самого заводчика.

А дядьку Епифана еще найти нужно было. Без дела лихач не сидел, гонял по всему городу. Иди и поймай! Вот вроде только недавно на Плещеевке видели, а уж кто-то говорит, что вроде как с Нового холма к окраине выезжал, а то и вовсе на левобережье подался. По всем извозчикам передали, чтобы в полицию шел, свидетелем по важному делу. Андрею бы там Епифана и ждать, но кто даст!

Костик со товарищи как с цепи сорвались: каждые пару часов прибегал кто-то из мальчишек и сообщал, что там-то и там-то мяукает, а не пробраться. Приходилось срываться, ехать и проверять. Тут, правда, неожиданно Ланской к месту оказался. Подозвал Андрея с Никитой и помощь предложил, при условии, что те о его магии распространяться не станут.

Оно и понятно, не государственная тайна, конечно, но фельдъегерю такое светить совсем не нужно. Оказалось, Сергей скрывать тайное и видеть сокрытое был горазд. Для службы-то императорской ему первое нужнее – никто при нем никакого секретного пакета в жизни не найдет. А вот сейчас, в полицейском расследовании, второе важным оказалось.

Сторинов велел тогда им с Андреем разделиться да по очереди ездить по мальчишеским наводкам. Один правду изыщет, другой котят определит, буде и вправду прячут. На Звягинцева, правда, зверем смотрел: достали мальчишки от дел отвлекать да по всему городу и без того занятых полицейских дергать. Ну и назначил сыщика виноватым, как будто не сам пацанов привадил. Хорошо хоть догадался дотации сократить. Андрей подозревал, что прекрасно эти прохиндеи влезть могли во все те места, куда полиции из-за них ездить приходилось да по сараям и овинам шоркаться. Но отчего бы не заработать на халяву?

После того, как заработок снизился, и вызовов поменьше стало. Только Звягинцев тому не обрадовался. Ланской теперь больше времени при нем ошивался, в душу лез да все о Марине Клюевой выспрашивал. И начал-то вроде как безобидно совсем: а точно ли она ему помощница, что в самый горячий момент оставил ее без работы? Мол, лишние руки сейчас ой как пригодились бы. На что Андрей ответил, что еще не настолько скурвился, чтобы девчонку мелкую в дело государственной важности втравливать. Не дай бог что, она ж за себя постоять не сможет, дите ведь совсем. И тут же вспомнил, как давеча сам сетовал на то, что Марины ему не хватает. Ну и сказал вслух.

- Чего же так? – тут же заинтересовался Сергей.

- Да к хорошей жизни быстро привыкаешь, - хмыкнул Звягинцев. – А она девочка исполнительная, аккуратная. Голова у нее неплохо варит в нашем деле. Хорошая из нее сыщица когда-нибудь получится.

- А еще что сказать о ней можешь? – не отстал фельдъегерь.

- Тебе-то зачем? – нахмурился Андрей.

- Маменька моя ее уж больно нахваливает. Уж так нахваливает, так нахваливает, что я и понял – не к добру. Женить она меня хочет. Я-то в принципе и не против, но не промахнуться бы. И не сказать, что Марина Клюева прямо вот мне по сердцу. Миленькая, конечно, веселая. Да только не с тем жить. Уж ты-то должен понимать.

Звягинцев почувствовал, что ногти в ладони даже через кожу перчаток впиваются – до того кулаки сжал. Очень уж хотелось приложить Ланского по голове поленом за отсутствие деликатности. Жениться он подумывает! Девок ему в столице мало, обязательно из Ухарска везти?! А если и в правду Марину увезет? Ой не пара он ей! Не любит же, сам сказал. А она? Могла ведь хлыщом столичным увлечься, могла!